Холод. Жестокий, пронизывающий, липкий холод линолеума въелся в шерсть на боку. Лаки дернулся всем телом, пытаясь сбросить с себя оцепенение, и мир взорвался лязгом.
Лязг тяжелого, тупого металла.
Он замер, затаив дыхание, широко раскрыв желто-зеленые глаза. Потолок. Серый, в трещинах. Лампочка за решеткой. Не его потолок в амбаре, где висели паутинки, ловящие солнечные пылинки. Он медленно, с мучительной осторожностью опустил взгляд на переднюю лапу.
И сердце его, такое горячее и живое, словно рухнуло в ледяную пропасть.
На запястье, чуть выше нежной подушечки, сковывая сустав, сидел массивный черный браслет. Наручники. Это слово, выученное когда-то из криминальной драмы по телевизору, ударило в сознание с пугающей ясностью. Лаки дернул лапой снова — короткая, толстая цепь звякнула и натянулась, уходя под живот. Он склонил голову, и новый виток ужаса пронзил его до хвоста. Цепь. Она туго обвивала его тело, как змея, и соединяла все четыре кандала — они были и на задних лапах! В самом центре, между скованными передними конечностями, висел замок. Большой, дурацкий, с блестящей дужкой. Он пробовал дотянуться до него языком — холодный, с привкусом железа и чужого страха.
— Что… — хриплый звук сорвался с его губ. — Что это?
Он вскочил, вернее, попытался, но цепь немедленно отозвалась, коротко и грубо дернув его назад. Потеряв равновесие, Лаки шлепнулся на пол. Унижение прилило к щекам жаром. Он огляделся.
Серая коробка. Стол, два стула, зеркало во всю стену, в котором отражался он — испуганный, закованный пес с пятном-подковой на спине, которое сейчас казалось насмешкой. Комната для допросов. Полицейский участок. Он узнал запах — запах старого кофе, пыли, бумаги и немытого человеческого стресса.
Паника, острая и слепая, забилась в его горле. Как? КОГДА? Он же спал! Спал в амбаре, под храпом своего брата Патча, под шорохом мышей на чердаке. Он не выходил! Он не гонялся за овцами! Он ничего не сломал! Мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Роджер? Анита? Их увели? Может, это они в беде? Или… или это она? Нет. Не может быть. Круэлла де Виль сидела в тюрьме. Они сами читали об этом в газете, которую Анита показывала всем щенкам, тыкая пальцем в строчки. Пожизненно.
Но тогда кто? И зачем?
Страх сменился новой, нарастающей волной — физической, неотложной. Давление внизу живота стало нестерпимым. Лаки скулил, сначала тихо, потом громче. Он залаял — громко, отчаянно, требовательно.
— Эй! Кто тут есть? Я здесь! Откройте! Мне нужно выйти!
Его лай, обычно такой звонкий и уверенный, глухо разбивался о стены и поглощался пустотой. Ни шагов, ни голосов, ни скрипа дверей. Только гулкая, давящая тишина. Он терпел, извивался, скреб когтями по холодному полу. Слезы выступили на глазах. Нельзя. Нельзя здесь.
Но тело предало его. Теплая лужа медленно растеклась под ним, пропитывая шерсть на брюхе позором и запахом страха. Лаки завыл — тихо, по-волчьи, от бессилия и стыда. Он уткнулся мордой в мокрый пол, чувствуя, как его собачье достоинство истекает вместе с этой лужей. Что с ним сделали? Что они с ним сделали?
Отчаяние велело ему закрыть глаза и ждать конца. Но под веками мелькнуло пятно — не в памяти, а на краю зрения. На столе. Черный прямоугольник. Диктофон.
Любопытство, то самое, вечное, неистребимое далматинское любопытство, шевельнулось сквозь страх. Оно было сильнее. Стону от боли в напряженных мышцах, он подобрался, оценил расстояние. Цепь ужасно мешала, била по ногам, путалась. Но он разбежался, насколько позволила длина плена, и прыгнул на стул. Стул качнулся. Лаки замер, затаив дыхание. Потом — новый рывок, отчаянный толчок задними лапами — и он на столе. Бумаги разлетелись под его весом.
Одной дрожащей лапой он нацелился на самую большую кнопку. Нажал.
Сначала шипение, затем — человеческий голос. Мужской. Усталый, даже слегка виноватый.
— Слушай, песик… Эм… Извини. У нас тут вызов поступил, нагрянули все. Поэтому… Выбирайся сам, ладно? С заботой, полиция Великобритании! А, да… Подсказка: обыск. Обыщи все. Удачи.
Щелчок. Тишина.
Лаки простоял минуту, не двигаясь, переваривая. Это… не было враждебно. Это было странно. Похоже на игру. На ужасно неудобную, страшную игру. Но в голосе не было злобы. Была какая-то нелепая, смущенная решимость.
Гнев, чистый и ясный, сменил стыд. Какие еще, к лешему, обыски? Его заковали! Как он будет обыскивать? Он спрыгнул со стола, и цепь злобно загремела по ножкам. Лаки ощерился на нее, как на живого врага. Ну что ж. Игра так игра.
Он начал со стола. Ящики приходилось выдвигать носом и верхней губой, цепляясь за ручки. Внутри пахло деревом и пылью. Папки, кипы бумаг, ручки, скрепки, пустой пачек от печенья. Ничего. Он отполз, сел, задыхаясь. Глупо. Безнадежно.
И тогда он поднял голову. И увидел. Высоко, на верхней полке старого книжного шкафа, стояла книга. Толстая, в кожаном переплете. И из нее, как серебряный хвостик мыши, торчал ключ.
Вздохнув, Лаки подошел к шкафу. До полки было очень далеко. Стул. Нужно было забраться на стул. Скованными лапами. Это было подобно акробатическому трюку для инвалидов. Он царапал дерево, скользил, падал, вставал, скулил от досады. Наконец, ему удалось вскарабкаться. Теперь он стоял на стуле, а цель была еще выше. Пришлось вставать на задние лапы, балансируя всем телом, упираясь скованными передними в бок шкафа. Цепь впивалась в живот. Каждый мускул дрожал от напряжения. Он тянулся шеей, языком едва не касался книжного корешка.
С отчаянным рыком он рванулся вперед и вверх. Зубы впились в твердый переплет. Книга с грохотом рухнула вниз, увлекая за собой ключ, который со звоном отскочил под стол. Лаки едва не полетел следом, чудом удержав равновесие.
Минуту он просто лежал на стуле, часто дыша. Потом сполз вниз и пополз под стол. Ключ лежал в пыли. Он взял его аккуратно, как драгоценность, и поднес к замку на животе. Дрожал так, что несколько раз промахивался. Наконец, ключ вошел. Поворот — и мир наполнился божественной мелодией щелчка.
Замок распахнулся. Цепь, внезапно ставшая просто куском металлолома, со звоном спала на пол. Один за другим, с помощью зубов и когтей, он расстегнул наручники на лапах. Каждый освобожденный сустав ныл приятной, освобождающей болью. Он был свободен. Он отшвырнул проклятую цепь носом. Она ударилась о стену и затихла.
Дверь оказалась незапертой. Коридор был пуст и ярко освещен. На стенах — плакаты, с которых суровые мужчины и женщины в форме призывали служить честно. Тишина была теперь иной — не давящей, а настороженной. Он был здесь один. Совершенно один в логове закона.
Запах собственной слабости все еще витал вокруг него. Он, принюхиваясь, побрел по коридору, пока не наткнулся на дверь с силуэтом человека под душем. Душевая. Да.
Внутри было по-человечески. Он вспомнил, как Роджер мылся — крутил краны, подставлял под воду руки. Лаки встал на задние лапы, уперся передними в кафельную стенку и неуклюже толкнул рычаг локтем. Ледяные струи брызнули ему в морду. Он фыркнул, отпрыгнул, потом снова полез, пробуя другой рычаг. Наконец, полилась теплая вода. Он встал под нее, закрыв глаза, позволяя потокам смыть позор, страх, запах металла и чужого места. Он терся о стенку, как это делали люди, отряхивался, разбрызгивая капли по кабине. Чистота, даже такая неловкая, вернула ему тень достоинства.
Мокрый, но уже не несчастный, он вышел и продолжил исследование. Кабинеты были пусты. На столах стояли остывшие чашки, на мониторах замерли какие-то отчеты. Ощущение было такое, будто все испарились мгновенно, по какому-то сигналу.
В кабинете начальника, самом большом, он учуял что-то знакомое. Запах хорошей бумаги и кожи. Нижний ящик огромного дубового стола был приоткрыт. Внутри лежал кремовый конверт без марки. Лаки вытащил его зубами и разорвал угол. Внутри был один листок.
Он лег на пол, положил листок перед собой и стал читать, водя носом по строчкам.
— Ты нам нужен. А почему — узнаешь после этого квеста. По всему отделению разбросаны подсказки. В столовой еда… Можешь поработать в дежурной части, шокируя граждан. С уважением, полицейские Великобритании. Желаем удачи!
Лаки прочитал это дважды. Квест. Значит, все-таки игра. Странная, тревожная, но не злая. «Ты нам нужен». Эти слова отзывались внутри легким, тревожным звоном. Зачем?
Он нашел столовую по запаху жареного и кофе. Длинный стол ломился от еды: жареная курица, тушеные овощи, пироги. И в углу, на полу, — миска с чистой водой и целая гора собачьего печенья в форме косточек. Он настороженно обнюхал, потом, не в силах сдержаться, набросился на угощение. Он ел, проглатывая куски, запивая водой, и мир вокруг на секунду перестал быть враждебным. Он был просто очень голодным псом.
Сытость принесла с собой тяжелую, свинцовую усталость. Вечер синевал в высоких окнах коридора. Его клонило в сон. Он побрел обратно, в первый попавшийся тихий кабинет, нашел на спинке стула сброшенный поношенный свитер, пахнущий табаком и мужским потом, свернулся на нем клубком и положил морду на лапы.
Проклятые наручники лежали рядом, на полу, черное пятно на светлом линолеуме. Ключ от двери был найден. Но ключ от этой тайны — где он? Зачем он, Лаки, щенок с вишневой фермы, «нужен» полиции?
Перед самым сном, в полудреме, ему вспомнились лица. Не страшные лица в форме, а теплые, родные. Понго, его отец, мудрый и быстрый. Пердита, мама, чья шерсть пахла молоком и летней травой. Роджер, чьи руки были сильными и нежными. Анита, чей голос был как колокольчик. Их дом. Их амбар. Их ферма, где сейчас, наверное, поднимается паника из-за его исчезновения.
Его последней мыслью было то, что он вернется. Во что бы то ни стало. Но сначала ему предстоит разгадать эту странную, немую игру в самом сердце тихого, покинутого полицейского участка которую устроила ему полиция...