ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. ОЖИДАНИЕ
Глубокую тишину квартиры в пять часов утра разорвал не механический треск, а назойливая, вибрирующая мелодия будильника на смартфоне. Звук доносился из спальни капитана. Белка, уже привыкшая просыпаться в это время от собственной тревоги, лишь приоткрыла глаза и замерла. Рядом, на втором диване, Стрелка сделала то же самое. Они молча переглянулись в полумраке. В спальне послышались шаги, приглушенный голос капитана, отвечающий на что-то Гришину, звук открывающегося шкафа.
Собаки не шевелились. Лежали, притворяясь спящими, стараясь не скрипеть пружинами диванов, не мешать ритуальным сборам людей, от которых теперь зависела их судьба. Они слышали, как на кухне шипит чайник, хлопает дверца холодильника, звякают ложки. Слышали приглушенный, деловой разговор — короткие реплики о графике, маршрутах патрулирования. Чувствовали, как в прихожей надевают тяжелые бронежилеты, прячут под куртки табельное оружие, поправляют ремни.
Прошло около сорока минут. Шаги приблизились к гостиной. Дверь приоткрылась. В проеме, уже в полной форме, в пилотках, стояли капитан Иванов и сержант Гришин.
— Мы уходим, — тихо сказал капитан. Его голос в утренней тишине звучал особенно твердо. — Ключи запасные оставил на тумбочке в прихожей. Рядом две банковские карты. Пин-коды написаны на бумажке под ними. На всякий случай. На еду хватит. Не выходите. Ждите.
Гришин кивнул им, его молодое лицо было серьезным.
— По поводу паспорта заеду в паспортный стол сегодня, как обещал, — сказал он. — Позвоню, если будут новости.
— Спасибо, — прошептала Белка, наконец приподнимаясь на локте. — Осторожно там.
— Да, берегите себя, — добавила Стрелка, тоже садясь.
Полицейские коротко кивнули, развернулись, и через мгновение дверь входная закрылась за ними с глухим щелчком замка. В квартире воцарилась абсолютная, давящая тишина. Ее не нарушал теперь даже гул холодильника — он казался частью этой тишины.
Они лежали еще несколько минут, слушая, как внизу, во дворе, хлопают двери машины, заводится двигатель, и звук его постепенно удаляется, растворяясь в утреннем гуле просыпающегося города. Теперь они были одни.
Чувство было странным и очень тяжелым. Не страх, а глубокая, щемящая тоска одиночества и полной бесполезности. Они были как вещи, оставленные на хранение. Белка медленно поднялась, прошла на кухню, машинально поставила чайник. Стрелка последовала за ней. Они позавтракали молча, не глядя друг на друга, не в силах разогнать гнетущую атмосферу пустой квартиры.
После завтрака они бесцельно бродили по комнатам. Гостиная, кухня, коридор… Все чисто, прибрано, и от этого еще безжизненнее. Белка заглянула в прихожую, тронула лапой холодные ключи на тумбочке, лежащие рядом с двумя пластиковыми карточками. Символ чужой, временной опеки.
— Пойдем туда, — негромко сказала Стрелка, кивнув на закрытую дверь, которая вела в небольшой кабинет капитана. Они никогда туда не заходили.
Дверь была не заперта. Комната была крохотной: письменный стол, заваленный папками и отчетами, старенький, но мощный служебный ноутбук, книжная полка с уставами и юридической литературой. На стене — схема патрульных маршрутов и несколько почетных грамот в простых рамках.
Стрелка подошла к столу, нажала кнопку на ноутбуке. Машина проснулась, экран заблокирован паролем. Но капитан, видимо, предусмотрел и это. На мониторе была приклеена желтая стикер-заметка с цифрами. Пароль от рабочего стола.
Они сели на стул и табуретку перед столом. Стрелка запустила браузер. Первое, что они сделали, машинально, — проверили почту. Ничего нового. Затем они зашли на популярные видеохостинги. Ролики про кошек, собак, научпоп, музыкальные клипы — обычный, шумный, бессмысленный фон чужой жизни. Он не отвлекал, а лишь подчеркивал их оторванность от всего.
Потом Белка набрала в поиске ключевые слова: «Казань собаки полиция трасса М-7». И нажала «Enter».
Результатов было немного, но они были. Небольшие заметки в региональных онлайн-газетах, перепечатки новостных лент. Заголовки были сдержанными: «На трассе под Казанью полиция оказала помощь необычным пострадавшим», «ЧП на трассе: животные потребовали помощь полиции». Текст был сухим, пересказывал официальную версию: найдены животные в состоянии стресса, установлена личность, оказывается необходимая помощь, ситуация под контролем. Никаких сенсаций. Никаких фотографий. Работа полковника по контролю информации была видна. Они прочитали все, что нашли, но это не принесло ни облегчения, ни новых знаний. Они были просто строкой в сводке происшествий.
Весь день прошел в этом вакууме. Они обедали бутербродами, которые сделали сами, пили чай. Белка иногда подходила к окну и смотрела на двор, на людей, спешащих по своим делам. Мир кипел жизнью, а они были в стеклянной ловушке ожидания.
Стрелка большую часть времени молчала. Она сидела в кабинете или лежала на диване в гостиной, уставившись в потолок. Белка видела это выражение на ее морде — не тревогу за настоящее, а глубокую, старую печаль, копавшуюся в прошлом.
Вечером, когда сумерки окончательно сгустились за окном, Белка не выдержала.
— О чем думаешь? — тихо спросила она, садясь рядом на диван.
Стрелка долго молчала, потом медленно повернула к ней голову. В ее карих глазах, обычно таких сдержанных, стояла такая бездонная грусть, что у Белки сжалось сердце.
— О Пушинке, — просто сказала Стрелка. — Всё время думаю. Я даже не помню, кто был ее отцом. Отбор, генетический анализ… Его просто не было в моей жизни. Может, оно и к лучшему. Не к чему было привязываться. — Она замолчала, глотая комок в горле. — А с другой стороны… её забрали, когда она только начала видеть мир. Я не знаю, какого она цвета была, какая у нее была шерсть, какой у нее характер. Мне даже не сказали, жива ли она сейчас. Просто — «передана на попечение». И всё. И теперь я здесь. И я думаю… я могу никогда ее не увидеть. Даже если она жива. Время-то идет. А у нас… — она махнула лапой вокруг, — у нас тут своя история.
Белка положила свою лапу на плечо подруги. Не было слов, чтобы утешить. У каждой была своя незаживающая рана: у Белки — острая, сегодняшняя, у Стрелки — глухая, застарелая. Они сидели так в темноте, пока не пришло время готовить ужин из того, что было в холодильнике.
Поздно вечером раздался звонок. Это был Гришин. Он докладывал коротко: в паспортном стобе подтвердили, что документы в работе, завтра к концу дня паспорт должен быть готов. Новость была хорошей, но звучала она как еще один отсроченный отчет. Еще один день ожидания.
Ложась спать в полной, абсолютной тишине опустевшей квартиры, Белка смотрела на потолок. Ключи лежали на тумбочке. Карты лежали рядом. Компьютер в кабинете был выключен. Они были одни. Они были беспомощны. Они были гостями, застрявшими в чужой жизни, и цена этого гостеприимства — невысказанная благодарность, тяжелым грузом лежавшая на сердце, — казалась непомерно высокой. Они чувствовали себя нахлебниками. И от этого было особенно одиноко и грустно. В этой тишине, нарушаемой лишь собственным дыханием, даже сон казался не бегством, а просто еще одной формой ожидания.