Святой Дух. Сокровенное и явленное
Весной 3010-го царь Святослав, известный своей широкой душой и нескучными затеями, закатил в “Погодке” грандиозную выставку-праздник в честь Святаго Духа. Знаменитый туркомплекс на двухстах гектарах превратился в анфиладу перетекающих друг в друга чудес.
В день открытия у ворот уже с рассвета толпился народ. Пришли все тридцать семь царских отпрысков с семьями, внуками и прочими потомками, коих набралось в то утро не менее тысячи.
Оба правителя поостереглись пока приглашать кого-то, помимо прямых родственников. Нужно было узнать мнение сперва своих, и только потом пускать остальных.
В назначенный час поток посетителей дисциплинированно влился в первый зал через арку из белых роз, а через три часа гости, переполненные впечатлениями до краёв, выплеснулись у дальних ворот. Они тут же осели на лужайках, не в силах двинуться с места после когнитивного цунами.
Первый зал: голубь и река
Белоснежному голубю, самому известному посланнику Духа Божия, был посвящён первый павильон. При появлении посетителя на его плечо снисходила горлинка. Она заглядывала бусинками глаз прямо в душу, словно спрашивая: “Ну что, путник, готов окунуться с головой?”. И ни один визитёр не отказался.
И сразу же, как с обрыва, ухал прямиком в … Иорданьку. Да, людей принимали позеленевшие от древности, тёплые, ласковые волны библейской реки. Гости окунались, плескались, отдувались, брызгались, пока до них не доходило: это же не вода, а живой свет! И сухие, но омытые, заново рождённые, они выходили на золотистый песок, а затем двигались дальше с лёгкостью в душе.
Второй зал: огонь-полиглот
В следующем павильоне визитёров встречал огонь, преобразивший когда-то учеников Христа из простых рыбаков-апостолов в мега учёных-полиглотов, одномоментно освоивших все языки мира.
Помещение полыхало пожаром, который... не жёг. Люди гуляли по нему, раздвигали руками языки пламени, словно кусты, и любовались переливами: от жёлто-оранжевого веера до оттенков алого, бирюзового, изумрудного и даже сиреневого с белой каймой. И через пару минут все начинали непринуждённо болтать на арамейском – и прекрасно друг друга понимали! Позже посетители поделились: язык Христа напоминал мятные леденцы, перекатывавшиеся во рту, как гладкие речные камешки: круглые, прохладные.
Третий зал: ветерок с горы
Здесь посетители расселись на скальных выступах, пупырышками облепивших искусственную гору, и замерли в ожидании. Сперва налетевшим порывом ураганного ветра их едва не снесло в пропасть. Люди спаслись, вцепившись друг в друга. Потом гора страшно загудела и затряслась, швыряясь камнями размером с добрый арбуз, которые, к счастью, благоразумно рассыпались в сантиметре от цели.
И когда все в страхе ожидали новую напасть – вдруг явилось Оно. Веяние тихого ветерка, утешающего, сокровенного. То самое неземное дыхание, в котором Бог явился Илие на горе Хорив, куда загнанный, как зверь, одинокий, измученный пророк взобрался, чтобы избежать расправы.
Именно тогда выяснилось: свободолюбивый Дух дышит, где хочет, как приятный тёплый ветер, который нельзя вызвать по заказу или погасить усилием воли.
Христос воспользовался им с той же целью. После Своего воскрешения Он дунул на учеников и сказал: “Примите Духа Святого”. Не громом, не пламенем, а – выдохом надежды, который и есть начало всего.
Вот и на сей раз ветерок гладил людей по головам, трепал волосы, щекотал щёки и нашёптывал что-то важное, проникая в самую глубину души.
Евангелие от Елисея
Центр экспозиции был отдан музыке, живописи и скульптуре – проводникам, испокон веку говорившим о невыразимом. Это пространство, подобно эдру с бессчётным числом граней, неспешно рассказывало об опыте богопознания человечества. Об озарениях, видениях, прозрениях, вещих снах, неожиданных встречах с небесными посланниками на земных дорогах.
Жемчужиной этого пёстрого собрания духовных сокровищ, по общему признанию, стала серия картин Елисея Романова. Ему отец выделил отдельный зал, и не зря.
Царевич-иконописец, чьи картины славились чудотворностью, в красках и образах подтвердил пророчество евангелиста Иоанна о том, что Спаситель явится одновременно во всех точках Земли. И это стало откровением.
Елисей непостижимым образом передал непередаваемое: всеприсутствие Богосына и одновременно Его сокровенную единичность. Христос явится как солнце: одно на всех, но для каждого – своё, личное, согревающее именно его.
В этой выставочной зоне, окутанной ладанной дымкой, Спаситель был повсюду: светловолосый, голубоглазый, в простом хитоне, с ладонями, раскрытыми навстречу миру. От него исходил ровный тёплый свет, который преломлялся в тысячах встречных взглядов, но не дробился.
Он словно ожил на этих полотнах. Вступал в диалоги. Касался дрожащей руки старика, и тремор у того прекращался. Заливался смехом с малышами, катая их на своих плечах. Шутил с молодёжью. О чём-то шептался с угловатыми подростками, и те вдруг выпрямляли спины, повзрослев на глазах. Гладил ягнёнка, прислушивался к неторопливой исповеди кедра и вёл безмолвный, полный понимания диалог с валуном, ровесником сотворения мира.
Зрители благоговейно бродили по залу, не смея перешёптываться. Понимали: перед ними – не голографический трюк, а предощущение, явленное в красках. Подтверждение принципа божественной любви, которая, не переставая быть цельной и необъятной, может изливаться во все стороны и принадлежать каждому. Как одно светило одновременно согревает и львицу на водопое, и улитку на тропинке, и зрителя перед картиной.
Живые камни и запретные плоды
В остальных помещениях кипела не менее увлекательная жизнь. Юные каменотёсы из школ зодчества представили в статуях семь даров Святого Духа: от величавой Премудрости до смиренного страха Господня.
Другие ваятели воплотили в розовом карельском мраморе плоды Духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, веру, кротость, воздержание. Зрители, угадавшие эти ипостаси, получили в награду по золотому яблоку.
Прятавшиеся в листве пальм динамики сыпали историческими справками, а мониторы на всю стену их живо иллюстрировали. Так, поставленный голос диктора сообщил, что в одиннадцатом веке христианское древо треснуло и раскололось на католичество и православие именно из-за спора об исхождении Святого Духа. “Ну а потом, – добавил голос с лёгким вздохом, – налипло ещё много чего раздрайного”. На экране в этот момент монахи, задрав сутаны, с азартом выясняли отношения ногами и, само собой, кулаками, чем вызвали у публики смешанные чувства – от ужаса до улыбки.
Залы манили инсталляциями, голографическими фигурами, спектаклями-импровизациями, где каждый посетитель мог сыграть библейского персонажа.
Молодёжь норовила побыть хоть пять минут четырёхдневным мертвецом Лазарем. Почувствовать себя прокажённым, паралитиком, блудницей. А потом делилась: “Бр-р-р! Было жутко, но круто!”. Особый ажиотаж царил у верблюдов волхвов, увешанных бубенцами. Мелкие же ребятишки рвались обнять ослят, львят, овечек и даже единорогов, моментально оживляя древние пророчества Исайи.
В зале музыки нон-стопом, словно вода из неиссякаемого источника, лились дивные звучания: от хора ангелов, приглашённых экс-ангелишкой Элькой, до красивейших монашеских распевов, месс Баха, задушевных спиричуэлс и детских ансамблей с их голосами–хрустальными колокольчиками. В общем, слушали всё, что было вдохновлено свыше.
Привлечённый сладким ароматом, народ толпился возле незапретного Древа познания в кадке. Каждому разрешалось сорвать плод и съесть. И надо сказать, вкуснее никто не едал – это был гибрид, вобравший в себя медвяную сладость яблока, бархат персика и солнечную кислинку. Отведавшие переглядывались, издавали "м-м-м" и улыбались. Слова были лишними.
Колодец
...На ура был принят стенд «Кувуклия пастушьей души». Это была то ли избушка, то ли хлев. На входе атлетического вида ребята предупреждали: “Не для слабонервных!” Пускали строго по одному. Смельчака ждал короткий туннель, пахнувший овечьей шерстью и сухим чабрецом. Под ногами скрипел мелкий камень, словно привезённый прямиком с иудейских холмов. А потом наступала непроницаемая ночь в обнимку с тишиной.
И вдруг впереди, словно за горной грядой, начинал струиться предутренний свет. В его перламутре проступали очертания спящего стада – тёплых, мерно дышавших комов шерсти. И между ними – силуэт мальчика со свирелью. Он продувал её, а потом начинал играть, а после – петь чарующим, чистым альтом о своей бесконечной любви к Тому, Кто единственный его, никем не любимого сироту при живых родителях, защищал и вразумлял.
И тогда над холмом, над рыжекудрым пастушком, медленно раскрывался зонт из живого огня. И всё пространство вокруг наполнялось Присутствием: громадным, добрым, молчаливым. Само небо, казалось, прикрывало мальчишку в тот миг краем своего звёздного плаща.
Мальчик замирал. Его свирель падала в траву. Он – следом. А в воздухе, вибрируя в самой душе, звучал Голос: «Я – Пастырь. Ты – под Моей рукой. Спи».
Огненный сполох гас, оставляя после себя бархатное чувство защищённости, точь-в-точь как шерстяное одеяло, наброшенное на спящего в холодную ночь.
И люди на миг всем организмом чувствовали Бога, как юный Давид чувствовал Его дыхание в ночном ветерке.
Ветхозаветная картинка таяла, как мираж… А вокруг уже вырастали стены глубокой земляной ямы из спрессованной скользкой глины и животного страха. Верёвочная лестница валялась в углу, как насмешливое обещание вырваться.
На дне колодца было темно и ватно, словно в гробу. Лишь бледный, умирающий луч пролез сверху через решётку, выхватив из мрака грубый деревянный крест на стене, вырезанный, очевидно, обломком ложки или гвоздём. И рядом – отпечаток тела в глине, вдавленный так глубоко, будто человек пролежал здесь вечность. Утробный, леденящий ужас поднимался из самой глубины бытия и охватывал человека.
И вдруг стены начинали звучать. Они гудели голосами замученных в пыточных подвалах, замурованных в стены, брошенных в шахты. Узники на разных языках читали «Отче наш». Звук вибрировал в глине, отдавался в костях.
И в самом центре этого гула, сырости и тьмы проступал свет. Кто-то бестелесный прижимал ладонь с той стороны стены, и от этого прикосновения глина начинала светиться изнутри тёплым, янтарным, живым светом. И голос, спокойный и ласковый, как тот самый ветерок, говорил прямо в душу:
– Я в стенах твоей тюрьмы. Держись, Я с тобой, дитя Моё.
Посетитель уходил из «Колодца» с расширенными зрачками. Люди начинали ощущать сквозняк, гуляющий между мирами и будящий прапамять обо всех страдальцах, когда-либо населявших землю. Чувствовали, что прикоснулись к тайне тайн: Святой Дух является даже в самой глубокой и чёрной яме! И дышит с тобой в унисон.
Блестящая имитация
На выходе посетителей ждали оба попечителя выставки, главы родовых кланов: царь Святослав и монарх-патриарх Андрей. Они сразу же отсылали потомство к щедрым скатертям-самобранкам, расстеленным на лужайках.
Когда голод и жажда были благополучно утолены, Романов шагнул вперёд.
– Бесценные, без пафоса. Один вопрос, он же главный: ну как? Всё ли так?
На лужайках вмиг стало тихо. Обычно бойкие романята и огнята вдруг опустили головы и принялись с интересом изучать муравьиные тропы, травяной подшёрсток и дизайн своих обувок.
Святослав Владимирович усмехнулся. Упёр руки в боки:
– Так я и знал! Ну так кто самый храбрый? Подсекайте благое дело, не затягивайте.
Все заёрзали, начали озираться, и почему-то взгляды сами поползли в сторону бесстрашного Сашки. Тот понял, вздохнул и вскочил, как на пружинах. Помялся, покрутил в пальцах сорванную травинку.
– Труд проделан преогромный! Вся креативная мощь планеты тут отметилась. Низкий за это поклон. Вы, уважаемые отец и Святослав Владимирович, доказали, что Дух Божий – не экспонат в витрине, а действующая сила! Здесь и сейчас. Всегда. В самой гуще нашей немощи. Мы приобщились сегодня к богословию, выстраданному в яме, а не написанному в комфорте. Оно пахнет глиной, а не благовониями. Но...
И тут все разом перевели глаза на Романова. Тот стоял, белый от сдержанной ярости.
Однако Сашка смотрел не на него, а на отца. Андрей Андреевич сыну подбадривающе улыбался.
– Ваша выставка... – идеальный конструкт. Без единой оплошности или помарки. Совершенный организм без изъяна. Не хватает только сущей мелочи.
– И какой же? – спросил Романов, и в голосе его зазвенела натянутая струна нетерпения.
– Жизни не хватает.
Стало ещё тише.
– Ты хочешь сказать, что мы показали вам труп? – режуще спросил Романов.
– Не труп, а блестящую, гениальную имитацию. Глубокий, технологичный, вызывающий нужные эмоции продукт с золотыми яблоками вовлечения и запланированными восторгами из вежливости. Цель была – поразить, удивить и просветить. Но как у сапожника нет сапог, так и у экспозиции об Откровении не оказалось главного – откровения. Мы вышли с расширенными зрачками, да! Но это всего лишь заслуга профессиональной режиссуры. Не было погружения, когда каждый вспомнил бы свою собственную яму. В финале человек должен ощутить фантомное тепло в груди, словно проглотил маленькое солнце, которое будет греть даже в ледяном одиночестве. Он должен наизусть выучить: даже из самого чёрного мрака меня вызволит бесконечно добрый и светлый Бог, если я позову Его хоть одной слезинкой.
Сашка сел и отвернулся, потирая переносицу, в которой защипало. И все сидевшие на траве, как по команде, сделали то же самое.
– Ты, Сашка, если разгромил, то иди уже до конца! – рявкнул Романов, опускаясь на поданный роботом табурет. – Говори, где эту твою жизнь взять? И как вдохнуть?
– Изволь, – выпрямился Александр. – Позови маму. Она пройдётся по залам и запустит сердцебиение. В этом ей нет равных.
Романов криво усмехнулся и глянул на Огнева. Тот безмятежно улыбался, наблюдая за облачком, которое запуталось в кроне высоченной сосны на дальнем холме.
– Приглашали. Не пришла! – глухо бросил Романов.
– Она не любит шумиху. Устрой санитарный день. Без посетителей. Мама не вытерпит и ящеркой проскользнёт! И сразу оживит ваш шедевр.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская