Я до сих пор помню этот взгляд. Полина стояла посреди фойе цирка, сжимая в руке билет, и смотрела на меня так, будто я предала её. А рядом её двоюродная сестра Вика размахивала своим билетом и визжала от восторга — у них с тётей Олей оказались места в третьем ряду, прямо у арены.
У нас — четырнадцатый ряд. Последний. За колонной.
— Полин, подожди, сейчас разберёмся, — пробормотала я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.
Галина Сергеевна, моя свекровь, стояла чуть в стороне и делала вид, что очень занята поправлением шарфа на шее. Ольга, её родная дочь, о чём-то щебетала по телефону, даже не глядя в нашу сторону. Вика прыгала вокруг неё, как заведённая.
— Галина Сергеевна, — я подошла ближе, стараясь держать голос ровным, — вы же говорили, что купили билеты для всех. Одинаковые.
Свекровь наконец соизволила посмотреть на меня. Глаза холодные, как всегда, когда речь заходила обо мне.
— Ириночка, ну что ты начинаешь? Билеты же есть, вот они. Я вообще из своих денег всё оплатила, между прочим. Неблагодарность какая-то.
— Речь не о деньгах, — я почувствовала, как краснеют щёки. — Речь о том, что одному ребёнку — третий ряд, а другому — последний. За колонной!
— Ну извини, Ирин, но я билеты покупала заранее, хороших уже не было. Что было, то и взяла.
Ложь. Наглая, циничная ложь. Я видела — на сайте цирка ещё вчера были места в пятом, шестом, седьмом рядах. Но она специально выбрала именно так. Специально.
— Мам, я не хочу сидеть там, — Полина дёрнула меня за рукав. Голос дрожал. — Давай уйдём.
Я посмотрела на свою дочку. Ей десять лет. Она ходит в художественную школу, пишет стихи, обожает животных. Она целую неделю ждала этого похода в цирк. Рассказывала всем подружкам. Не спала ночью от волнения.
И вот сейчас она стоит с красными глазами и просит уйти.
— Полина, ну что ты, доченька, — Галина Сергеевна наконец снизошла до нас, — не капризничай. Представление же одно и то же, что с третьего ряда, что с четырнадцатого. Главное — атмосфера!
— Тогда почему бы Вике не посидеть с четырнадцатого? — вырвалось у меня. — Если без разницы?
Повисла пауза. Ольга оторвалась от телефона и впервые посмотрела на меня. Взгляд был полон презрения.
— Ирина, не надо устраивать сцены. Мама старалась, организовала праздник, а ты вечно всем недовольна.
— Я недовольна тем, что детей делят на сортА, — я уже не сдерживалась. — Одна внучка — любимая, другая — так, для галочки.
— Как ты смеешь! — Галина Сергеевна побагровела. — Я обеих внучек люблю одинаково!
— Тогда почему билеты разные?
— Потому что Ольга — моя родная дочь! — выпалила она, и эти слова повисли в воздухе, как пощёчина.
Я даже растерялась на мгновение. Полина сжала мою руку так сильно, что стало больно.
— Понятно, — я кивнула. — Спасибо за честность. Пошли, Полин.
— Ирина, стой! Ты вечно из мухи слона делаешь!
Но я уже развернулась и пошла к выходу, крепко держа дочь за руку. Слёзы душили. Не от обиды даже — от ярости. От бессилия. От того, что моя девочка только что узнала, что в глазах её бабушки она — человек второго сорта.
В машине мы сидели молча. Полина смотрела в окно. Я завела мотор, но ехать не могла — руки тряслись.
— Мам, — тихо сказала дочка, — я правда хуже Вики?
Сердце разорвалось на части.
— Нет, солнышко. Нет. Ты — самая лучшая. Просто бабушка... она неправильно поступила.
— А почему она так сделала?
Как объяснить ребёнку, что взрослая женщина, которая должна быть мудрой и справедливой, на самом деле мелочная и жестокая? Что она годами делила внуков, потому что одна из невесток — родная дочь, а другая — чужая?
— Не знаю, Полин. Но знаешь что? Мы с тобой съездим в цирк сами. На самые лучшие места. И будет здорово.
Она кивнула, но улыбки не было.
Вечером я рассказала всё Серёже. Мой муж вернулся из рейса уставший, грязный, но когда услышал историю — лицо окаменело.
— Она это специально сделала?
— Конечно специально. Серёж, я видела билеты. На сайте были места в середине зала. Но она купила Ольге с Викой — третий ряд, а нам — последний.
Он молчал. Потом выругался так, что я вздрогнула.
— Я завтра поеду к ней.
— Не надо, — я остановила его. — Не надо ничего выяснять. Она всё равно не признается. Будет делать вид, что я драматизирую.
— Ирин, это моя мать.
— Я знаю. Но она моей дочери бабушка. И она только что показала Полине, что та — внучка второго сорта.
Серёжа сжал кулаки.
— Я не позволю. Больше никаких совместных мероприятий. Никаких.
Я не спорила. Впервые за семь лет брака мы были абсолютно едины в этом вопросе.
На следующий день Галина Сергеевна позвонила. Голос был ледяным.
— Сергей сказал, что вы больше не приедете на семейные праздники. Это твоя идея, Ирина?
— Нет, Галина Сергеевна. Это ваша.
— Что?!
— Вчера вы сами всё расставили по местам. Ольга — родная дочь, значит, её ребёнок — главнее. Полина — так, довесок. Зачем нам праздники, где мою дочь унижают?
— Да как ты смеешь! Я ничего такого не говорила!
— Говорили. Дословно. При свидетелях. И билеты — доказательство.
Она замолчала. Потом голос стал вкрадчивым, примирительным.
— Ириночка, ну что ты... Я не хотела никого обидеть. Просто так вышло. Давай забудем эту глупость?
— Нет. Не забудем. Потому что это не первый раз, Галина Сергеевна.
— О чём ты?
— О том, что на день рождения Вики вы дарите дорогие игрушки, а Полине — носки. О том, что в отпуск вы берёте Ольгу с Викой, а про нас даже не спрашиваете. О том, что когда Полина болела пневмонией, вы ни разу не позвонили, но когда у Вики был насморк — приезжали каждый день с гостинцами.
Пауза.
— Ты всё преувеличиваешь.
— Нет. Я просто перестала делать вид, что не замечаю.
Она повесила трубку.
Следующие две недели были странными. Галина Сергеевна пыталась действовать через Серёжу — звонила, плакалась, обвиняла меня в том, что я настраиваю сына против матери. Но Серёжа был непреклонен.
— Мам, ты сама виновата. Ты годами делила детей. Думала, никто не замечает? Замечали. Все. Просто молчали.
— Я не делила!
— Делила. И знаешь, что хуже всего? Ты даже не понимаешь, что сделала что-то не так. Ты считаешь это нормальным.
Она рыдала в трубку. Серёжа слушал молча, потом просто отключился.
Через месяц случилось то, чего я не ожидала. Ольга приехала к нам. Без предупреждения. Села на кухне и смотрела на меня долгим взглядом.
— Ты довольна? — наконец спросила она.
— Чем?
— Тем, что рассорила мать с сыном.
Я усмехнулась.
— Оль, твоя мать сама всё испортила. Я просто перестала терпеть.
— Она старая женщина, ей шестьдесят два года. Ей тяжело.
— А моей дочери десять. И ей тоже тяжело осознавать, что бабушка её не любит.
Ольга скривилась.
— Да брось ты. Она любит обеих.
— Тогда почему билеты были разные?
Она замолчала. Потом вдруг призналась:
— Потому что мама попросила купить так. Сказала, что Вика заслуживает лучшего. Что она — умница, отличница, а Полина... ну, обычный ребёнок.
Я онемела.
— Она так и сказала? «Обычный ребёнок»?
Ольга кивнула, глядя в пол.
— Мне было неловко, но я не стала спорить. Она же мать. Я привыкла её слушаться.
— И тебе не стыдно?
Она пожала плечами.
— Вика действительно талантливая. Занимается музыкой, танцами, английским. А Полина...
— Полина пишет стихи, рисует, читает по три книги в неделю. Но для вашей семьи это, видимо, недостаточно «престижно».
Ольга встала.
— Знаешь, Ирина, ты просто завидуешь. Завидуешь, что Вика успешнее.
— Вика — ребёнок. Ей восемь лет. Какой, к чёрту, успех?
Но она уже уходила.
Я сидела на кухне и понимала: это война. Война за достоинство моей дочери. За право быть любимой просто так, а не за «достижения».
Ещё через две недели Галина Сергеевна прислала Полине огромную куклу. Дорогую, импортную. С запиской: «Любимой внученьке. Прости бабушку».
Полина посмотрела на куклу и сказала:
— Мам, можно я её не буду брать?
— Почему?
— Потому что это неправда. Она меня не любит. И кукла этого не исправит.
Мне хотелось плакать от гордости. Моя десятилетняя девочка оказалась мудрее, чем взрослая женщина.
Я написала свекрови коротко: «Полина говорит спасибо, но подарок не нужен. Ей нужна справедливость, а не компенсация».
Ответа не было.
Прошло ещё полтора месяца. Жизнь потихоньку входила в новую колею. Мы с Серёжей сами организовали Полине поход в цирк. Купили билеты во втором ряду. Дочка светилась от счастья. После представления мы пошли в кафе, ели мороженое, болтали. Она рассказывала о клоунах, акробатах, дрессированных собачках.
— Мам, это был самый лучший день, — сказала она перед сном.
— Правда?
— Ага. Потому что мы были вместе. Без... ну, ты понимаешь.
Я понимала.
Где-то в начале осени Галина Сергеевна снова позвонила. Голос был тихий, виноватый.
— Ирина, я хочу извиниться.
Я молчала.
— Я правда не хотела никого обидеть. Просто... Ольга у меня одна. Родная. А ты... ну, ты всё-таки невестка.
— И что?
— И я всегда переживала, что Серёжа мог бы жениться лучше.
Вот оно. Наконец-то правда.
— То есть я недостаточно хороша для вашего сына?
— Нет, не так... Просто Ольга вышла замуж за обеспеченного человека. Живут в большом доме, машина хорошая. А ты с Серёжей... ну, вы простые люди.
— Понятно, — я усмехнулась. — Значит, дело в деньгах?
— Не только. Но отчасти да.
— Галина Сергеевна, вы знаете, что муж Ольги пьёт? Что он поднимает на неё руку? Что Вика видела, как папа бьёт маму?
Молчание.
— Это ложь.
— Спросите у Ольги. Если она решится ответить честно.
Она повесила трубку.
Но через три дня Ольга сама позвонила мне. Плакала. Призналась, что я права. Что терпит уже два года. Что боится уйти, потому что муж угрожает отобрать ребёнка.
— Я думала, мама поддержит. Но она сказала: терпи. Все терпят. Ты же замужем за успешным человеком.
Мне стало её жалко. Впервые за всё это время.
— Оль, уходи от него. Забирай Вику и уходи.
— Мне некуда. Мама не пустит. Скажет, что я опозорю семью.
— Тогда приезжай к нам.
Она приехала через неделю. С одним чемоданом и дочкой. Серёжа не возражал. Мы потеснились, выделили им комнату.
Галина Сергеевна узнала — и устроила скандал. Обвиняла нас в том, что мы разрушили брак Ольги. Что я настроила невестку против зятя.
— Ваш «успешный зять» бил вашу дочь, — сказал Серёжа холодно. — И если бы не Ирина, Ольга так и терпела бы дальше.
Свекровь замолчала.
Потом, через несколько дней, она пришла к нам. Села на кухне, смотрела в стол.
— Я была неправа, — наконец выдавила она. — Во всём. И насчёт билетов. И насчёт тебя, Ирина. Прости.
Я кивнула. Но ничего не сказала.
— Можно я увижу Полину?
Я позвала дочку. Она вошла настороженно.
— Полиночка, — бабушка протянула руки, — прости меня, пожалуйста. Я была глупой старой женщиной.
Полина посмотрела на меня. Я кивнула: решай сама.
— Хорошо, — сказала дочка. — Но если вы ещё раз будете делить нас с Викой — я больше не приду.
Галина Сергеевна кивнула, вытирая слёзы.
С тех пор прошло больше года. Отношения наладились. Не полностью, но хотя бы без яда. Свекровь старается быть справедливой. Иногда срывается, но я уже не молчу. Сразу указываю.
Ольга развелась, устроилась на новую работу. Вика ходит в ту же художественную школу, что и Полина. Они подружились.
А я поняла одно: молчание — не добродетель. Терпеть унижение — не мудрость. Защищать своего ребёнка — святое право матери.
И если для этого нужно поссориться со всем миром — пусть будет так.
Потому что достоинство моей дочери дороже любого «семейного мира».