---
Дело на первый взгляд было безнадёжным. Ко мне обратился пожилой мужчина, которого родной брат через суд выселял из половины дачного дома. Дом был записан на брата, но построен ещё отцом, и мой клиент жил там сорок лет, считая его общим. Документов о долевом участии не было — только семейное понимание. «Мы же договаривались на словах!» — говорил он. Но слова против свидетельства о собственности в суде — не аргумент.
Изучая старые фотографии и бумаги, я наткнулся на упоминание о «семейном секретаре» — старом письменном столе красного дерева, который стоял в гостиной. Клиент оживился: «Да, это папин стол! Брат его забрал к себе в городскую квартиру, когда дом оформлял». Я попросил описать этот стол. «Да обычный… ящики, зелёное сукно, — он задумался. — А, ещё внутри верхнего ящика, под сукном, папа выжег наши инициалы: ему, маме и нам двоим, сыновьям. И год — 1965-й, когда дом достроили».
Это была тончайшая ниточка. Мы подали ходатайство об истребовании стола как вещественного доказательства, имеющего значение для дела. Брат, конечно, возмутился: «Какое отношение стол имеет к праву собственности?». Но судья удовлетворил ходатайство: имущество, могущее свидетельствовать о намерениях и договорённостях сторон, подлежит исследованию.
Когда стол привезли в зал суда, он выглядел внушительно. По нашей просьбе суд разрешил вскрыть потайное отделение. Под сукном, действительно, был выжжен тот самый список: имена родителей и двух сыновей, и дата. Никакого юридического статуса у этой надписи не было. Это был просто памятный знак.
Но я построил своё выступление не вокруг права собственности, а вокруг концепции общего намерения и сложившегося порядка. «Ваша Честь, — сказал я, — Свидетельство о регистрации — это закон. А этот стол — это память закона этой семьи. Отец, вкладывая в дом последние средства, оставил метку не в реестре, а в сердцевине семейной реликвии. Он вписал в основу дома имена обоих сыновей. Истцом нарушен не просто какой-то устный договор. Нарушен завет, материализованный в этом предмете. И сейчас этот завет просит слова».
Судья задумалась. А я обратился напрямую к брату-истцу: «Вы имеете полное право выиграть это дело. Закон на вашей стороне. Но тогда вы останетесь не только с половиной дома. Вы останетесь с этим столом, в котором навсегда будет сохранено доказательство, что когда-то ваш отец считал этот дом общим. Сможете ли вы смотреть на него каждый день?».
В перерыве брат подошёл ко мне. Он был бледен. «Это чёрный пиар», — прошипел он. «Нет, — тихо ответил я. — Это — ваше собственное прошлое, которое вы пытаетесь выселить. Оно не уйдёт. Оно будет жить в этом столе. Давайте найдём решение, где и закон будет соблюдён, и надпись в столе не станет обвинительным приговором вашей семейной памяти».
Дело закончилось мировым соглашением, неожиданным для всех. Брат сохранил право собственности на дом, но оформил на моего клиента бессрочное право пожизненного проживания без права выселения и передал ему тот самый стол. Клиент остался жить в своём доме, а брат избавился от тягостного предмета, который напоминал ему о, возможно, не совсем красивом поступке.
А мораль такова: иногда в споре, где одна сторона вооружена железным документом, а другая — лишь памятью, нужно найти материальный носитель этой памяти. Предмет, который воплощает в себе ту самую «устную договорённость». И предъявить его не только суду, но и совести оппонента. Закон может быть слеп, но семейный секретарь — никогда. Он всегда хранит тайну, которую кто-то очень хочет забыть, но не может, пока этот предмет существует. Наша задача — иногда просто открыть нужный ящик.
Ваш Абичик Максимович.
