Знаете, что самое страшное в жизни бухгалтера? Не ошибки в отчётах и не проверки. А то, что ты начинаешь жить по графику, как машина. Восемь утра — выход из дома. Девять — начало рабочего дня. Шесть вечера — забрать сына с кружка. Семь — ужин. Девять — отбой. И так день за днём, месяц за месяцем. Два года после развода я превратилась в ходячий календарь с напоминаниями. Даже выходные расписывала по часам: суббота — стирка и продукты, воскресенье — подготовка к школе и планерка на понедельник.
И вот в эту идеально выстроенную систему вмешалась Маша. Моя подруга с работы, которая живёт на даче под Истрой. «Приезжай в субботу, — пишет она в пятницу вечером. — Свежий воздух, огород, никаких городских сует». Я хотела отказаться — столько дел накопилось. Но сын вдруг говорит: «Мам, поехали. Там же костёр можно развести». И я согласилась. Впервые за два года без трёхдневного планирования.
Всё шло как по нотам. Электричка с Белорусского вокзала в 10:17. Я даже билет купила заранее через приложение — привычка. Сидим с Сашей, он в наушниках, я листаю ленту. И тут — объявление: «По техническим причинам поезд следует до платформы Ядромино». На табличке тускло светилось: «Ядромино». Ни души, только ветер гонял листья по бетонной платформе.
За путями темнел лес, а справа — пустое поле до самого горизонта. Я замираю. Ядромино? Это где вообще? Карта на телефоне показывает точку где-то между Истрой и Волоколамском. Сердце глухо стукнуло в груди — тот самый страх, когда теряешь контроль. Руки сами потянулись к сумке, проверить документы, деньги. Сын спокойно: «Ничего, мам, дойдём до шоссе, на такси доедем».
Но такси не было. Ни одного. Стоим на перроне этого богом забытого Ядромино — два человека и пустота. Ветер гонит по асфальту обрывки газет. Я звоню Маше — нет связи. Паника накатывает волнами: сердце колотится, ладони влажные, в горле ком. «Всё, — думаю, — вот и всё. Заблудились с ребёнком в глуши. Теперь что?»
Решаю идти пешком вдоль железной дороги — авось наткнёмся на дорогу. Саша идёт рядом, молчит. А я вдруг замечаю: справа от путей — лес. Не обычный подмосковный сосновый бор, а смешанный, с берёзами и дубами. И что-то во мне щёлкает. Не страх уже, а странное любопытство. «Пойдём туда», — говорю сыну. Он удивлённо смотрит, но кивает.
Тропинка ведёт вглубь. И чем дальше мы идём, тем сильнее меняет что-то внутри. Сначала замечаю запах — не городской выхлоп и пыль, а гниющая листва и влажная земля. Потом звуки: не гул машин, а вороний крик и шелест веток. И вдруг — остановка. Перед нами проглядывает сквозь деревья что-то странное: ржавые дуги, облезлые столбы, обрывки проводов. Я подхожу ближе — и замираю.
Заброшенный парк аттракционов.
Не просто площадка с качелями. Настоящий парк — с каруселью, «американскими горками» (рельсы уходят в небо, обрываясь над пропастью), с колесом обозрения, застывшим в наклоне. Всё покрыто ржавчиной и плющом. Но я узнаю это место. Узнаю до боли в груди.
Мне было девять. Лето у бабушки в деревне неподалёку. Она привела меня сюда — тогда он ещё работал. Я каталась на карусели до головокружения, а потом бабушка купила мне сахарную вату. И я сказала ей: «Когда вырасту, буду рисовать такие парки. Красивые, с яркими огнями». Она улыбнулась: «Будешь художницей, внученька».
Последний раз я брала в руки кисти в университете — на факультативе по живописи. Потом работа, замужество, Саша... Кисти завалялись в коробке на балконе. А мечта превратилась в «непрактичность».
Стою среди руин и плачу. Не тихо, а так — всхлипывая, с дрожью в плечах. Саша молча обнимает. И в этот момент я понимаю: я не заблудилась. Я вернулась. Вернулась к той девочке, которая верила, что мир полон чудес, а не расписаний и отчётов.
Мы так и не дошли до Маши в тот день. Вышли к шоссе, поймали попутку до Истры, оттуда — электричкой домой. Но что-то изменилось. На следующее утро я не стала составлять список дел. Взяла Сашу и поехала в художественный магазин. Купила холст, краски, кисти. Он спросил: «Зачем?» Я ответила: «Не знаю. Просто хочу».
Прошло полгода. На балконе теперь стоит мольберт. По вечерам, когда Саша делает уроки, я рисую. Не шедевры — просто деревья за окном, его профиль за столом, старую чашку с трещиной. Но каждый мазок — это возвращение. Возвращение к себе.
Иногда думаю: а что, если бы карта на телефоне не сломалась? Если бы электричка дошла до нужной станции? Я бы никогда не свернула с проторенной колеи. Никогда не узнала бы, что потеря — это иногда и есть находка. Что заблудиться — значит найти ту, кем ты был до того, как жизнь превратила тебя в список обязанностей.
А вы когда в последний раз позволяли себе заблудиться — не на карте, а в жизни?