— Ты в своём уме вообще?! Ты привёз их в нашу квартиру и даже не спросил меня!
— Аня, не начинай… — Андрей говорил тихо, но в этом «тихо» было больше трусости, чем мира. — Им некуда. Просто… переживём пару дней.
— Мы переживём? — она усмехнулась так, будто проглотила металлическую стружку. — Ты решил, что я тут в роли мебели? Поставил — и стоит. Удобно.
Аня стояла в коридоре босиком, на холодной плитке, и ощущала себя не хозяйкой, а лишней деталью в собственной жизни. Вокруг — чужие чемоданы, чужая куртка на её крючке, чужие тапки на её коврике. И самое мерзкое — чужая уверенность, что так и надо.
Из комнаты донёсся голос Валентины Павловны — ровный, как у диктора в новостях, и такой же безжалостный:
— Андрей, ты меня не услышал. Поставь чемодан ближе к шкафу. А то тут проход узкий, спотыкаться будем.
— Мам… — Андрей выдохнул, как будто ему опять десять, и он пытается объяснить учительнице, почему забыл дневник. — Тут Аня…
— Аня что? — Валентина Павловна появилась в коридоре, будто её выкатили на сцену. На ней была кофточка неопределённого цвета, который особенно хорошо смотрится в поликлинике, и выражение лица: «Сейчас я всё разложу по полочкам, даже если полочки ваши». — Аня молодая. Подвинется.
Аня медленно повернула голову.
— Подвинусь? Куда? В ванну?
— Не драматизируй, — отмахнулась свекровь. — Это же семья.
— Семья — это когда спрашивают, можно ли, — отчеканила Аня. — А не когда приезжают с чемоданами, как на захват.
Владимир Семёнович, отец Андрея, кашлянул из комнаты так выразительно, будто выступал свидетелем с правом последнего слова:
— Меньше эмоций, больше уважения. Андрей — сын. А мы — родители.
— Вот именно, — подхватила Валентина Павловна. — И мы не на курорт приехали.
Аня посмотрела на Андрея. Хотела увидеть в нём взрослого мужика, который скажет: «Стоп. Давайте по-человечески». Но увидела привычное — размытое лицо посредника, который вечно пытается не разлить суп между двумя тарелками, а в итоге проливает на себя.
— Ты мне когда собирался сказать? — спросила она уже тише. Этот тихий тон у неё всегда был хуже крика: он означал, что внутри что-то отстёгивается. — До того, как они выберут себе спальню? Или после?
— Аня… — Андрей потёр ладонями лицо. — Я думал, ты поймёшь.
— Я поняла. Ты решил, что «поймёт» — это значит «промолчит».
Утро в квартире наступило не с кофе и не с солнца. Утро наступило со звона чашек и запаха пережаренного лука, как будто кто-то специально поставил раздражение на слабый огонь — чтобы не выкипело слишком быстро.
Аня проснулась от того, что по кухне грохотало что-то тяжёлое.
Бум.
Ещё раз — бум, будто мебель переставляли с претензией на новую эпоху.
Она вышла в коридор и сразу увидела: на табурете стояла мультиварка. На её табурете. У окна. Как памятник чужому удобству.
На кухне Валентина Павловна распоряжалась пространством так, будто покупала эту квартиру вместе с ремонтом.
— Я так решила, — сказала она, не оборачиваясь. — Тут ей лучше. Розетку не дёргаем, шнур не мешается.
— А мне лучше, чтобы ничего не двигали без меня, — Аня села на край стула и почувствовала, как в ней поднимается знакомая волна: смесь злости и бессилия. — Вы у меня в гостях.
— Гости — это когда на два часа чай попить, — Валентина Павловна наконец повернулась. В руках у неё была Анина чашка — та самая, из поездки, с потёртым рисунком. — А мы… мы вынужденно.
— Вынужденно — это когда беда. А у вас что?
— Ты так говоришь, будто мы специально, — свекровь поджала губы. — Аня, у меня операция была. Владимир Семёновичу нельзя по лестницам. Мы продали квартиру.
Аня резко подняла брови.
— Продали? Это… интересно.
— Интересно ей, — Валентина Павловна сжала чашку пальцами. — Конечно, тебе интересно. Ты же любишь всё контролировать.
— Я люблю, когда меня не ставят перед фактом, — Аня почувствовала, как у неё дрожат пальцы. — И когда мои вещи не трогают.
— Вещи… — свекровь хмыкнула. — Вот у молодёжи всё — «моё», «моё». Семья для вас что?
В этот момент из комнаты показался Андрей — заспанный, помятый, с лицом человека, который заранее знает: сейчас его будут делить.
— Мам, ну… — он попытался улыбнуться. — Давайте без…
— Без чего? — Аня повернулась к нему. — Без того, что меня выселяют из собственной кухни?
— Никто тебя не выселяет, — Андрей сказал это слишком быстро. Так быстро, что прозвучало как репетиция. — Просто… нужно чуть потерпеть.
— Сколько? — Аня вцепилась взглядом в его лицо. — День? Неделю? Пока я привыкну быть обслуживающим персоналом?
— Перестань, — устало попросил Андрей. — Ты перегибаешь.
Владимир Семёнович вышел к столу, сел тяжело, как ставят печать на бумагу.
— Женщина должна быть мудрее.
— А мужчина должен быть мужчиной, — отрезала Аня. — Но у нас тут, кажется, дефицит.
Тишина, которая повисла после этих слов, была плотной — как мокрое одеяло. Андрей стоял, опустив глаза. Свекровь смотрела на Аню так, будто отмечала в голове: «вот эта фраза — для будущего разговора с сыном, отдельно».
Аня сглотнула.
— Я в спальню. И предупреждаю: туда никто не заходит.
— Аня, — Андрей сделал шаг за ней.
— Не сейчас. Не со мной так разговаривают.
Дверь спальни закрылась не громко, но окончательно. Как будто Аня внутри себя поставила жирную точку.
Три дня квартира жила как коммуналка: вроде все в одном пространстве, но каждый — в своей правоте.
Валентина Павловна раскладывала продукты так, будто проводила санитарную проверку:
— Это убери. Это не ешь. Это зачем купила?
— Потому что я так хочу, — отвечала Аня, чувствуя, как внутри начинает чесаться злость.
— Хотеть — не значит уметь жить, — парировала свекровь. — У вас у молодых всё на эмоциях.
Однажды утром Аня обнаружила, что её бельё висит не там, где она оставила.
— Это что такое? — она держала в руках прищепки, как доказательства на суде.
— Я перевесила, — спокойно сказала Валентина Павловна. — В прихожей неприлично.
— Неприлично — это обсуждать чужие трусы, — Аня почти не повышала голос, но в нём звенело. — И трогать их.
— Владимир Семёнович человек пожилой, — свекровь вздохнула, как мученица. — Ему лишние впечатления ни к чему.
Из комнаты донеслось ворчание:
— Мне уже и впечатлений не надо, мне бы тишины.
Андрей метался между ними, как тряпка на сквозняке.
— Давайте нормально… ну пожалуйста…
— Нормально было бы, если бы ты однажды сказал «стоп», — сказала Аня вечером, когда они остались вдвоём на кухне. — Ты понимаешь, что ты меня просто сдаёшь?
— Я не сдаю.
— Ты молчишь, Андрей. Молчание — это тоже выбор. Только не мой.
Он поднял на неё глаза — виноватые и злые одновременно.
— А ты? Ты не умеешь уступать.
— Уступать — это когда меня просят. А не когда меня ставят в известность.
На четвёртое утро случилось то, что добило остатки терпения.
Аня проснулась от скрежета — как будто кто-то царапал не дверь, а её нервную систему. Вышла — и увидела: на кухне переставлены шкафчики. Не физически, конечно, но содержимое было вывернуто и разложено по «правильным» местам.
— Это что за… — Аня осеклась, потому что дальше хотелось говорить матом.
— Я навела порядок, — торжественно сказала Валентина Павловна, вытирая руки полотенцем. — У тебя всё как попало.
— У меня было как мне удобно, — Аня вдохнула. — Вы не имеете права.
— Я имею право заботиться о сыне, — свекровь подняла подбородок. — А ты… ты ведёшь себя так, будто Андрей тебе принадлежит.
— Он мне не принадлежит, — Аня усмехнулась. — Он, похоже, вообще никому не принадлежит. Он как… пустое место между вами и мной.
Андрей появился в дверях и сразу понял по взглядам: будет пожар.
— Мам, ну зачем ты…
— Потому что она всё превращает в трагедию! — вспыхнула Валентина Павловна. — Я ставлю мультиварку — трагедия. Я переставляю ложки — трагедия.
— Потому что это не про ложки! — Аня резко повернулась к Андрею. — Это про то, что ты позволил им поселиться тут, как будто меня нет.
И тогда Андрей сказал то, что она запомнила навсегда. Сказал тихо, почти буднично:
— Если это удобно только тебе, значит, это уже не наш дом.
Аня застыла.
— Повтори.
— Я не это имел в виду…
— Повтори, — её голос стал ровным, как стекло.
Андрей сглотнул.
— Я… просто устал от скандалов.
— Скандалы начались не потому, что я вредная. А потому что меня перестали считать человеком.
Владимир Семёнович хлопнул ладонью по столу:
— Хватит! Мужик сказал — значит, так.
Аня повернулась к нему медленно.
— Мужик? Где?
В этот момент ей стало ясно: дальше будет либо она, либо эта семейная конструкция, где она всегда «помеха».
Через час Андрей ушёл — не из квартиры, нет. Сначала ушёл в комнату, потом вернулся и сел напротив, как на переговоры.
— Что ты хочешь? — спросил он, и в этом вопросе было что-то чужое. Как будто он спрашивал не жену, а соседку по лестничной клетке.
— Я хочу, чтобы вы все уехали, — сказала Аня.
— Все?
— Все. Ты. Они. Чемоданы. Мультиварка. Ваши замечания. Всё.
Валентина Павловна побледнела:
— Ты нас выгоняешь?
— Я возвращаю себе дом, — спокойно ответила Аня. — И себя.
И тут свекровь, будто вспомнив козырь, выпрямилась:
— А ты знаешь, что Андрей — наследник квартиры моей сестры? Мы вообще-то оформляем бумаги. Нам нужно быть в городе.
Аня смотрела на неё секунду, две. Потом кивнула.
— Оформляйте. И уезжайте.
— Тебе не стыдно? — Валентина Павловна повысила голос. — Мы старые люди!
— Мне стыдно за то, что я терпела, — ответила Аня. — И за то, что вышла замуж за человека, который прячется за вашей юбкой.
Андрей резко встал:
— Не надо так.
— Надо, — Аня поднялась тоже. — Потому что если я сейчас не скажу, потом буду молчать всю жизнь.
Она вспомнила одну деталь, которая цепляла её ещё с первого дня: разговор про «негде жить» звучал слишком уверенно. Слишком удобно. И ночью, пока все спали, она позвонила по старому номеру — соседке из их пригорода, из посёлка под Липками. Светлана Петровна взяла трубку сразу, словно ждала.
— Дом пустой стоит, — сказала та буднично. — С осени. Никто не живёт.
И вот сейчас Аня ударила этой правдой по столу без громких эффектов — просто произнесла:
— У вас есть дом под Липками. Пустой. С осени.
Тишина.
Валентина Павловна моргнула.
— Откуда…
— Оттуда, что я не идиотка, — Аня улыбнулась без радости. — Вам просто удобнее было здесь.
Владимир Семёнович отвёл глаза. Андрей побледнел так, будто ему выдернули розетку из привычного мира.
— Это неправда, — выдавил он.
— Правда, — Аня смотрела прямо. — И теперь решай, Андрей. Ты со мной или ты снова «между».
Он молчал долго. Потом медленно пошёл в коридор, взял куртку.
— Я… поеду с ними. Пока.
— Вот и всё, — сказала Аня. И почувствовала, как внутри не ломается — а отрезается.
Они ушли без истерики. Просто собрали вещи, хлопнули дверью, и коридор вдруг стал шире. Слишком шире.
Неделя тишины оказалась не наградой, а испытанием.
Никто не гремел чашками. Никто не комментировал её покупки. Никто не двигал её вещи. Но вместе с этим исчезло и то, что она считала «домом»: привычное «мы», даже если оно давно держалось на скотче.
Аня ходила по квартире и ловила себя на дурацких автоматизмах: поставить лишнюю чашку, сказать «ты будешь чай?», прислушаться к ключам в замке. Потом вспоминала — и становилось пусто, как в подъезде после ремонта: вроде красиво, а жить не хочется.
Она не плакала. Один раз только — в ванной, тихо, чтобы даже самой не слышать. Потому что плач — это всё ещё надежда. А она боялась, что надежда опять сделает её мягкой.
На восьмой день домофон пискнул.
— Да?
— Это Валентина Павловна, — голос был неожиданно спокойный. — Мне нужна кофемолка. Мы тогда… забыли.
Аня закрыла глаза.
— Вам правда нужна кофемолка или разговор?
— И то, и другое, — честно ответила свекровь. — Можно подняться? На минуту.
Аня открыла дверь и увидела Валентину Павловну другой: не победительницей, а женщиной, которая умеет держать лицо даже тогда, когда внутри ей плохо.
— Я не за скандалом, — сказала свекровь, проходя в коридор. — Я за вещью. И… за словами.
— Слова обычно приходят, когда уже поздно, — сухо ответила Аня.
— Возможно, — Валентина Павловна села, не снимая пальто. — Я была резкая. Ты — тоже. Но Андрей… он сейчас не у нас. Он у друга.
Аня прищурилась.
— И что, вы пришли мне его «передать» обратно?
— Я пришла предупредить, что он хочет поговорить, — свекровь посмотрела прямо, без привычной сверху-вниз. — Сегодня. В семь.
Аня почувствовала, как в груди что-то дёрнулось. Не нежность — нет. Скорее предчувствие: будто в доме снова включают свет, и ты не знаешь, что увидишь.
— Пусть приходит, — сказала она медленно. — Только без спектаклей.
— Я ему так и сказала, — кивнула Валентина Павловна. — Либо он говорит как взрослый человек… либо пусть не приходит вообще.
Свекровь поднялась, взяла кофемолку, остановилась у двери.
— Аня… ты не думай, что я пришла просить прощения красиво. Я не умею красиво. Я умею прямо.
— Ну так?
— Мне страшно, что он вас потеряет. И мне впервые… стыдно, что я помогала этому страху.
Она вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка — как будто в этой квартире наконец научились уходить по-человечески.
Аня осталась одна. Посмотрела на часы. До семи было ещё два часа. Она вдруг заметила, что руки у неё чуть дрожат, и разозлилась на себя за эту дрожь.
«Поговорить», — повторила она мысленно. — «Конечно. Сейчас придёт, скажет пару правильных фраз, и я должна растаять?»
Она прошлась по кухне, остановилась у окна, посмотрела на двор, на припаркованные машины, на женщину с пакетами, которая ругалась с ребёнком у подъезда. Обычная жизнь. Та, в которой никто не должен терпеть чужую власть на собственной территории — и всё равно терпит, потому что «так принято».
В квартире было тихо. Слишком.
И ровно в семь раздался звонок в дверь. Аня не вздрогнула — просто медленно подошла, положила ладонь на ручку и задержала дыхание, словно сейчас открывала не вход, а новую развилку своей жизни…
Дверь она открыла не сразу. Не из игры — из осторожности. Как будто за порогом стоял не Андрей, а человек, который однажды уже разрешил её вычеркнуть.Он стоял без пакетов, без цветов, без этой дежурной «я всё исправлю», которую обычно носят, как бейджик. В руках — только ключи. И телефон, который он тут же убрал в карман, словно боялся, что тот вмешается.— Можно? — спросил он так тихо, будто в квартире кто-то спал.
— Заходи, — Аня отступила в сторону. — Только не начинай с «я устал». Устали все.Он прошёл, разулся автоматически — как раньше. И эта привычка внезапно ударила по нервам сильнее, чем любой скандал. «Как раньше» — значит, он ещё где-то внутри считает это место своим. Или пытается считать.Аня закрыла дверь, не хлопнув. И это тоже было «как раньше», только без тепла.— Родители где? — спросила она, идя на кухню.
— В пригороде, — Андрей пошёл за ней. — В том доме. Да. В том самом.
— Ничего себе, — Аня поставила чайник и сама удивилась, как спокойно звучит её голос. — Оказывается, там можно жить.
— Можно, — он опустил глаза. — Я… не знал, что они так…
— Не надо. Ты знал. Ты просто не хотел знать. Разные вещи.Он сел за стол, тот самый, за которым они когда-то ели на коленке доширак и смеялись, потому что «всё впереди». Сейчас стол выглядел как улика.— Я пришёл не оправдываться, — сказал Андрей. — Я пришёл… объяснить. И спросить.
— Объясняй, — Аня опёрлась на столешницу. — Только без «мама переживает». Мне не пятнадцать.Он кивнул. Словно заранее обещал себе говорить без обходных тропинок.— Я всегда был таким, — начал он. — Я всегда жил так, чтобы никто не орал. Чтобы всем было нормально. Сначала мама — чтобы мама была довольна. Потом ты — чтобы ты не уходила. А в итоге… — он выдохнул и посмотрел прямо. — В итоге я сделал так, чтобы орали все. И ты ушла внутри раньше, чем они вытащили чемоданы.Аня не ответила. Внутри шевельнулось что-то похожее на злорадство — «наконец-то понял». Но следом накрыла усталость. Ей не хотелось победы. Ей хотелось не быть виноватой.— Ты говоришь правильно, — сказала она. — Только знаешь, что страшно? Ты можешь всё это произнести — и через неделю снова стать тем, кто молчит. Потому что это твой способ выживать.Андрей сглотнул.— Я был у Игоря, — сказал он неожиданно.
— У друга?
— Да. И… — он помолчал, будто подбирая слова, которые не звучат смешно. — Игорь спросил: «А ты женился на Ане или на маме?» И я не нашёл ответа. Я просто сидел и понимал, что я никого не выбрал. Я выбрал не выбирать. Это удобно. Это безопасно. Только это убивает всё.Аня усмехнулась без радости.— Игорь у тебя прям философ.
— Он просто мужчина, — Андрей посмотрел на неё жёстче. — И он сказал ещё: «Если ты хочешь, чтобы у тебя была жена, а не соседка по скандалам — перестань быть сыном, когда домой приходишь».
— И ты перестал? — Аня прищурилась. — Прямо взял и перестал?
— Нет, — честно ответил Андрей. — Я пока учусь. Я сегодня был у родителей. И сказал им, что они сюда не вернутся.Аня замерла. Чайник тихо шипел — как будто тоже слушал.— Сказал? — переспросила она медленно.
— Сказал. И знаешь, что? — Андрей улыбнулся криво. — Мама сначала сделала вид, что не услышала. Потом сказала, что у неё давление. Потом сказала, что ты меня «настраиваешь». Потом сказала, что она меня рожала. Стандартный набор.
— И что ты?
— Я сказал: «Мам, перестань». И ушёл.Аня села напротив. На секунду ей показалось, что на столе между ними лежит не воздух, а тонкая трещина — как на её чашке. И трещина может либо расползтись, либо стать просто отметиной.— Ладно, — сказала она тихо. — Допустим, ты сказал. Допустим, ушёл. Дальше-то что? Ты пришёл за чем? Чтобы я сказала: «Молодец, держи медаль и возвращайся»?Андрей выпрямился.— Я пришёл за шансом. Но не за тем, который выглядит как «давай сделаем вид, что ничего не было». Я знаю: было. И будет, если мы не поменяем жизнь.
— Поменяем как?
— Съедем.Аня рассмеялась резко.— Мы только что выгнали из дома твоих родителей, а ты предлагаешь мне ещё и самой уйти?
— Слушай, — Андрей поднял ладони. — Я понимаю, как это звучит. Но я не про «пусть твои вещи останутся, а ты иди». Я про другое. Здесь… — он оглядел кухню, словно видел её впервые. — Здесь всё пропитано этой историей. Я захожу — и вижу чемоданы. Слышу мамины «подвинься». Вижу, как ты стоишь в коридоре босиком и держишься, чтобы не расплакаться.
— Я не плакала.
— Ты не плакала, — согласился он. — Поэтому я и понял, насколько всё плохо.Аня отвела взгляд к окну.— И куда съедем?
— Я нашёл вариант. Не ипотека на двадцать лет. Съём, на пару месяцев. В пригороде, ближе к твоей работе. Там тихо. Там нет лифта, который «удобен родителям». Там просто квартира. Мы с тобой. И всё.Слова были правильные. Даже слишком правильные. Аня почувствовала знакомое раздражение: когда человек вдруг становится «осознанным» ровно в тот момент, когда ему уже нечего терять.— Андрей, — сказала она, — ты сейчас как будто читаешь инструкцию «как вернуть жену».
— Я читаю себя, — ответил он резко. — И мне не нравится.Она молчала. Тишина разрасталась. И вдруг в этой тишине раздался звонок. Не в дверь — в телефон Андрея.Он посмотрел на экран и побледнел.— Кто? — спросила Аня.
— Мама, — выдохнул он.Аня скрестила руки.— Возьми. Очень интересно, как ты «учишься».Андрей нажал ответ и включил громкую связь. Видимо, специально. Чтобы не было потом «она придумала».— Да, мам.
— Андрей! — голос Валентины Павловны был сахарный, слишком сладкий, такой, который обычно бывает перед тем, как лезут под кожу. — Ты где?
— У Ани.
— У Ани… — пауза. — Ясно. Анечка рядом?
Аня наклонилась к телефону:
— Рядом. Не волнуйтесь, не кусаюсь.
— Да что ты, — свекровь фальшиво рассмеялась. — Я как раз хотела сказать: мы тут подумали… И решили, что надо всё забыть. В семье так бывает. Ну поругались, ну с кем не бывает. Мы готовы вернуться. На пару дней. Там холодно в доме, отопление барахлит.
— Нет, — сказал Андрей спокойно.
Пауза.
— Что «нет»?
— Нет, мам. Вы не вернётесь.
— Ты в своём уме?! — сахар мгновенно слетел, появился настоящий голос. — Ты отказываешься от матери ради… этой?
— Ради жены, — ровно сказал Андрей. — И ради своей жизни.
— Ах вот как! — Валентина Павловна резко вдохнула. — Тогда слушай сюда. Ты думаешь, ты герой? А я, между прочим, документы подняла. Квартира оформлена так, что…
— Мам, — Андрей перебил. И в этом «мам» было не «мама, не ругайся», а «мама, хватит». — Не надо угроз.
— Это не угроза! Это факт! Ты забыл, кто помогал вам с первоначальным взносом?
Аня медленно выпрямилась. Кровь прилила к лицу, но голос у неё остался ледяным:
— Что вы сейчас сказали?
— Я сказала правду, — отрезала свекровь. — Андрей, возвращайся домой. Иначе ты пожалеешь.Андрей посмотрел на Аню. Потом в телефон.— Мама. Я не возвращаюсь. И я не боюсь. Делай что хочешь.
— Ты ещё пожалеешь! — и связь оборвалась.Аня сидела неподвижно. В голове стучало одно: «первоначальный взнос».— Андрей, — сказала она очень тихо. — Ты мне сейчас объяснишь.
Он сглотнул.
— Ань…
— Не «Ань». Объясни. Сейчас.
— Мама давала деньги, — выдавил он. — Небольшую сумму. Тогда. Мы… я… я не сказал, потому что…
— Потому что ты опять решил, что мне лучше не знать? — Аня улыбнулась — и в этой улыбке не было ничего живого. — Сколько?
— Двести тысяч.
— Двести… — она медленно повторила, будто пробовала на вкус. — И ты думал, это «неважно»?
— Это было давно. Мы закрыли. Мы всё платили сами…
— Неважно, — отрезала Аня. — Важно, что ты опять спрятал правду. Ты понимаешь, что это значит?
— Я понимаю, — Андрей поднял руки, словно сдавался. — Я понимаю, что я снова сделал выбор за тебя. Я виноват.Аня встала. Прошла по кухне. Остановилась у мойки. Посмотрела на свою чашку с трещиной. Вдруг захотелось швырнуть её в стену — не из истерики, а чтобы услышать звук конца. Но она только крепче сжала пальцы.— Значит, так, — сказала она, повернувшись. — Сейчас ты мне говоришь всё. Всё, что ты скрывал. Про деньги, про документы, про «наследство тёти», про дом под Липками — всё. Потому что если я узнаю ещё что-то от твоей мамы, от Светланы Петровны, от черта лысого — мы не будем никуда съезжать. Мы будем расходиться.
— Хорошо, — Андрей кивнул. — Я скажу всё.Он говорил долго. Впервые — без попыток сгладить. Про то, как мать действительно дала эти деньги «на помощь», но потом при каждом удобном случае напоминала: «мы вложились». Про то, что с документами на тётину квартиру там не «наследство завтра», а «возможно, через год, если суд не затянется». Про то, что родители продали свою городскую квартиру не потому, что «прижало», а потому что хотели «жить ближе к сыну», и это всегда было планом, просто его озвучили в последний момент.Аня слушала и ощущала, как внутри поднимается не только злость, но и странное облегчение: наконец-то она не в тумане. Туман — самый удобный способ управлять человеком. В тумане ты всегда виноват: «не так поняла».— Ты понимаешь, что вы мне устроили? — спросила она, когда он замолчал.
— Да.
— Нет, не «да», — Аня наклонилась к нему. — Вы мне показали, что в вашем мире я всегда временная. Что стоит твоей маме щёлкнуть пальцами — и ты становишься мальчиком.
— Я не хочу больше быть мальчиком, — прошептал Андрей.
— Хотеть мало, — она откинулась на спинку стула. — Делать надо.Он сидел, сжав руки. Потом тихо сказал:
— Я записался к психологу.
Аня подняла бровь.
— Ого. Это уже совсем не ты.
— Это именно я, — ответил Андрей. — Только тот, который устал жить чужой жизнью.Она молчала. Снаружи в подъезде кто-то хлопнул дверью, за стеной залаяла собака. Обычная жизнь. И в ней сейчас решалось что-то не красивое, не киношное — а настоящее.Аня медленно встала, подошла к коридору, достала из ящика папку с документами. Положила на стол перед ним.— Вот что мы сделаем, — сказала она. — Завтра — идём к юристу. Не потому что я жадная. А потому что я больше не буду жить в страхе, что твоя мама в любой момент начнёт махать «двести тысячами» как флагом. Второе — ты сам едешь к ним и говоришь: сюда они не возвращаются. Без вариантов. Третье — мы действительно съезжаем. Не потому что я отдаю им квартиру. А потому что я не хочу просыпаться и вспоминать их чемоданы. Я хочу начать заново.
Андрей смотрел на неё так, будто она дала ему шанс — и одновременно приговор.— А мы? — спросил он. — Мы… вместе?
Аня посмотрела прямо.— Мы будем пробовать. Но запомни: второй раз я из себя мебель делать не дам. Я не буду молча терпеть, чтобы тебе было «комфортно». Комфорт — это когда честно.
— Я понял, — Андрей кивнул. — Я сделаю.Она вдруг почувствовала, как подступает усталость. Не та, которая от работы. А та, которая от людей.— И ещё, — добавила она. — Если твоя мама ещё раз позвонит и начнёт «ты пожалеешь», ты не будешь молчать. Ты будешь защищать. Не меня даже. Себя.
— Буду, — сказал Андрей.Аня подошла ближе. Он встал. Они стояли рядом, но между ними ещё оставалась дистанция — не сантиметры, а недоверие.— Обними меня, если хочешь, — сказала она. — Только без обещаний.
Он осторожно обнял. Не так, как раньше — уверенно. А так, будто боялся сделать больно.И в эту секунду снова зазвонил его телефон. Андрей вздрогнул. Посмотрел — не мама. Незнакомый номер.— Возьми, — сказала Аня. — Сегодня день правды, пусть будет до конца.Андрей ответил.
— Алло?
— Андрей Сергеевич? — голос был сухой, официальный. — Это нотариальная контора. По делу наследства вашей тёти. У нас появилась новая информация. Вам нужно срочно приехать. Сегодня до девяти.
— Что случилось? — Андрей напрягся.
— Появился ещё один претендент. И, возможно, речь пойдёт о оспаривании. Приезжайте с паспортом и документами.Аня смотрела на него и видела, как на лице снова появляется то самое выражение — «сейчас я убегу в проблему и спрячусь». И ей стало страшно не из-за наследства. А из-за того, что жизнь снова подкидывает им повод испытать его на прочность.Андрей отключил звонок. Медленно выдохнул.— Ну вот, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Началось.
Аня кивнула.
— Нет, Андрей. Это не «началось». Это проверка. Пойдём. Сейчас.Он посмотрел на неё так, будто не ожидал.— Ты со мной?
— Я не «со мной/без меня» теперь, — спокойно сказала Аня, надевая куртку. — Я рядом, пока ты не предашь снова. Идём. Не тяни.Они вышли из квартиры вместе. Лифт ехал медленно, скрипя, как старые решения. На первом этаже Андрей вдруг остановился.— Аня… если там всё окажется грязно… если мама опять…
— Андрей, — перебила она, глядя прямо. — Твоя мама — это твоя мама. Но твоя жизнь — это твоя жизнь. Если ты опять спрячешься, я не буду устраивать истерик. Я просто уйду. Навсегда. Понимаешь?
Он кивнул.
— Понимаю.Они вышли на улицу. Был холодный вечер, тот самый российский февраль, когда воздух пахнет мокрым асфальтом и усталостью. Андрей поймал такси, и они поехали в сторону центра.По дороге он молчал. Аня смотрела в окно и думала, как странно: иногда семья рушится не от измены, не от пьянки, не от громких трагедий. А от того, что один человек всё время выбирает «чтобы никто не обиделся». И этим обижает самых близких.У нотариальной конторы они поднялись по лестнице, вошли. В коридоре уже сидела женщина — лет сорок пять, ухоженная, в дорогом пальто, с взглядом, который говорил: «Я пришла не мириться».Она поднялась, увидев Андрея.— Наконец-то, — сказала она и перевела взгляд на Аню. — А это кто?
— Жена, — ответил Андрей слишком быстро.
Женщина усмехнулась:
— Жена… мило. Андрей, ты, кажется, не в курсе, что у твоей тёти есть ещё один документ. И ещё одна семья.Аня почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Андрей побледнел.— Какая ещё семья? — прошептал он.
Женщина наклонила голову:
— Та, о которой Валентина Павловна предпочитала молчать.Аня медленно повернулась к Андрею.
— Вот теперь, — сказала она тихо, — я очень надеюсь, что у тебя больше нет «неважных деталей».
Конец.