Дождь стучал в окно, за которым уже опустился ноябрьский мрак. Я стоял у плиты, помешивая соус болоньезе. Паста была любимым блюдом Лены. В воздухе витал запах чеснока, базилика и уюта, того самого, который я годами выстраивал, как крепость. На кухне играло тихое радио, доносились обрывки каких-то песен о любви.
Я слышал, как щелкнула входная дверь.
— Я дома! — голос Лены прозвучал чуть более звонко, чем обычно. Или мне показалось.
— На кухне! — крикнул я в ответ.
Она вошла, снимая мокрое пальто. Волосы были собраны в небрежный пучок, на щеках румянец от холода. Она улыбнулась, и что-то внутри меня, как глупого щенка, завиляло хвостом. Все еще. После семи лет брака.
— Пахнет божественно, — она подошла, поцеловала меня в щеку. Губы были холодными. — Спасибо, что готовишь.
— Как день? — спросил я, накладывая пасту в тарелки.
— Обычный. Совещания, отчеты, аврал к концу квартала. — Она говорила, глядя в телефон, быстро пролистывая что-то. Пальцы мелькали по экрану. — Ты представляешь, Наташка с маркетинга опять устроила истерику из-за бюджета…
Я слушал полуухом, расставляя тарелки на столе. Смотрел на ее профиль, на знакомую до каждой веснушку родинку на шее. Моя жена. Моя Лена. Мы строили это: карьеру, эту квартиру, планы на ребенка, который все никак не получался. Казалось, мы — команда. Не страсть, нет, страсть немного притушилась годами, но надежное, теплое плечо.
Она положила телефон экраном вниз на стол и вздохнула.
— Устала.
— Вижу, — я потянулся, погладил ее по руке. Она не отдернула ладонь, но и не ответила на прикосновение. Просто доедала пасту.
— Кстати, завтра задержусь, — сказала она вдруг, не глядя на меня. — Совещание с партнерами из Питера. Потом, наверное, поужинаем с ними, чтобы закрепить договоренности.
— Опять? — спросил я, и в моем голосе прозвучала легкая нота раздражения, которой я сразу же испугался. — В прошлый раз ты вернулась под три.
— Работа, Саш. Не придумывай. — Ее взгляд стал жестче. — Ты же сам в прошлом месяце сутками пропадал на том своем объекте.
Она была права. Я отступил. Мы доели молча. Потом она встала, поблагодарила, сказала, что пойдет примет ванну. Ее телефон, лежавший на столе, вдруг тихо вибрировал, подсветив скатерть синеватым светом. На экране всплыло уведомление: «Жду уже. Соскучился».
Сердце у меня остановилось. На секунду. Буквально. Потом застучало где-то в горле, тяжело и глухо. Я уставился на это сообщение. Имя отправителя было скрыто. Просто «К».
Лена вышла из ванной в облаке пара, в старом моем халате.
— Ты что такой бледный? — беззаботно спросила она.
— Тебе кто-то написал, — мой голос прозвучал чужим, плоским. — С телефона.
Она замерла. Ее глаза метнулись к устройству, потом ко мне. Мгновение паники, чистой и незамутненной, промелькнуло в ее взгляде. И было схвачено, убрано, заменено на легкое раздражение.
— Ой, опять этот Вадик с работы шутит, — она взмахнула рукой, взяла телефон. — Надоел уже. Пойду, волосы сушить.
Она вышла из кухни. А я остался сидеть над остывшей пастой, слушая, как за стеной зашумел фен. И весь наш уютный мир, с запахом базилика и чеснока, дал трещину. Глухую, страшную, идущую от самого фундамента.
Глава 2. Трещина
Той ночью я не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок, улавливаемый полоской света из-под двери ванной, где Лена «сушила волосы». Дольше обычного. Наверное, писала сообщения. «Жду уже. Соскучился». Эти слова горели у меня на сетчатке.
Она легла рядом, отвернувшись. От ее волос пахло дорогим шампунем, который она купила недавно. Раньше пользовалась другим. Мелочь. Но теперь каждая мелочь обретала зловещий смысл. Новое белье, которое она стала покупать чаще. Внезапный интерес к фитнесу. Эти «совещания», участившиеся в последние три месяца.
Я думал, что сойду с ума. В голову лезли картинки. Чужие руки на ее теле. Ее смех, адресованный не мне. Ее взгляд… тот самый, влюбленный и озорной, который я не видел у нее уже года два. Кому она теперь его дарит?
Под утро я встал, на ощупь прошел на кухню, налил воды. Руки дрожали. Я понимал, что нужно что-то делать. Кричать? Устроить сцену? Но у меня не было доказательств. Одно сообщение — это не доказательство. Она все объяснит, назовет меня параноиком, и я останусь виноватым, униженным вдвойне.
Когда она ушла на работу (поцелуй в щеку был, привычный, сухой), я сам позвонил начальнику, сказал, что заболел. Остался в пустой квартире. Тишина гудела в ушах. Я ходил из комнаты в комнату, как призрак в собственной жизни. Зашел в нашу с ней спальню. Села на ее сторону кровати. Потом открыл тумбочку.
Ничего криминального там не было. Крем для рук, зарядка, пара книг. Но мой взгляд упал на старую коробку из-под духов в дальнем углу. Я вытащил ее. Внутри лежали не духи. А два билетика в кино на фильм, который, как она сказала, ходила смотреть с подругой Ольгой месяц назад. И чек из ресторана «Верди» на двоих. На ту самую дату, когда у нее был «корпоратив». Ресторан был дорогой, романтичный. Не для корпоративов.
В коробке также лежала сушеная ромашка. Одна-единственная. Смешной, дурацкий цветок. Я взял его в руки, и он рассыпался у меня между пальцев желтой пылью. Это был не мой подарок. Я никогда не дарил ей цветов подобным образом.
Доказательства. Они лежали на ладони в виде пыли. И были тяжелее свинца. Теперь я знал точно. Моя жена, женщина, с которой я делил жизнь, мечты и даже зубную пасту, меня обманывала. Систематически, хладнокровно, глядя мне в глаза.
Я сел на пол, прислонившись к кровати, и сжал голову руками. Боль была физической, острой, в солнечном сплетении. Я не плакал. Во мне просто все оборвалось. Тишина стала абсолютной. И в этой тишине родилось решение: я должен узнать правду. Всю. Чтобы понимать, с чем имею дело. Чтобы знать, что рушить до основания, а что, может быть… Нет, не «может быть». Рушить все. Но сначала — знать.
Глава 3. Слежка
Это было унизительно. Сидеть в своей же машине напротив ее офиса, нагнувшись, чтобы не быть замеченным. Я чувствовал себя героем дешевого детектива, и эта роль мне претила. Но иного выхода не было.
Она вышла в шесть, не в семь, как говорила. На улице уже темнело, горели фонари. Лена шла быстро, уверенно, в новом кашемировом пальто, которое, как я теперь сообразил, купила сама, не сказав мне. Не прося, как обычно, совета. Она не пошла к метро. Она поймала такси.
Мое сердце колотилось, когда я, соблюдая дистанцию, поехал за желтой иномаркой. Мы ехали в центр. Мне стало нехорошо. Ресторан «Верди» был как раз в центре. Такси остановилось не у ресторана, а у небольшой уютной кофейни. Из машины вышла не только Лена. Вышел мужчина. Высокий, в темном пальто, с уверенными движениями. Он что-то сказал, она засмеялась — тем смехом, который я забыл. И он положил руку ей на пояс, легко, привычно, направляя к входу. Не на плечо. Не под руку. Именно на пояс. Интимный, владеющий жест.
Я припарковался в полутора кварталах, заглушил двигатель. Руки слипались на руле. Я ждал. Час. Они вышли. Он снова коснулся ее, поправил шарф. Потом они пошли пешком. Не держась за руки, но их плечи соприкасались, они разговаривали, их головы были наклонены друг к другу. Они были в своем мире. В стеклянном шаре, куда мне не было хода.
Они зашли в отель. Не в роскошный «Хилтон», а в небольшой, но явно дорогой бутик-отель. Я знал, что сейчас произойдет. И знал, что не вынесу, если увижу свет в окне, их силуэты за шторами.
Я уехал. Ехал по городу без цели, пока бензин не стал на исходе. Заехал на заправку, и там, под ярким светом фонарей, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида, я наконец заплакал. Тихо, беззвучно, давясь слезами и бензиновыми парами. Я плакал не только по ней. Я плакал по себе. По тому наивному дураку, которым я был еще вчера утром. Он умер. Остался этот опустошенный, униженный человек с красными глазами на заправке.
Вернулся я под утро. Лена спала. Лежала на моей стороне кровати, как будто искала меня. Лицо во сне было детским, беззащитным. Таким, каким я его любил. Я сел в кресло и смотрел на нее до рассвета, пытаясь совместить в голове два этих образа: спящую здесь, преданную жену, и ту, что смеялась, закинув голову, смотрела в глаза другому мужчине. Не получалось. Это были два разных человека. И я был женат на незнакомке.
Глава 4. Разговор-мина
Я решил говорить наутро. Накипевшая боль и ярость требовали выхода. Но когда она вышла к завтраку, свежая, с мокрыми волосами, и сказала «Доброе утро», я смог только хрипло пробормотать в ответ.
Она налила себе кофе, села напротив.
— Ты вчера где был? Я звонила, — сказала она, не глядя на меня, смазывая тост маслом.
— Ездил. Думал.
— О чем?
В ее голосе не было беспокойства. Была легкая усталость, раздражение. Как будто я уже ей надоел.
— О нас, Лен. О том, что происходит.
Она наконец подняла на меня глаза. Увидела, наверное, все: бессонную ночь, страдание. Ее лицо дрогнуло. Но не с жалостью. С обороной.
— И что происходит, по-твоему?
— Ты изменяешь мне, — сказал я тихо. Без пафоса. Просто констатация. В воздухе повисла тишина, густая, как смола.
Она отставила тост. Выпрямилась.
— Что за бред?
— Вчера. Кофейня на Петровке. Потом отель «У Ангела». Он высокий, в черном пальто. Тебе поправил шарф.
Цвет стремительно покидал ее лицо. Она не ожидала такого конкретного удара. Думала, я буду гадать, выпрашивать. А я предъявил улики.
— Ты следил за мной? — ее шепот был полон ледяного презрения. Это был ее первый инстинктивный ответ. Не отрицание. Обвинение меня.
— Да. Потому что ты врешь мне в глаза уже который месяц. Кто он, Лена?
Она встала, начала ходить по кухне.
— Ты ничего не понимаешь! Ты думаешь, все так просто?
— Объясни. Сделай мне эту милость. Объясни, что не так просто втоптать в грязь семь лет жизни.
Она обернулась, и в ее глазах бушевало что-то сложное: ярость, стыд, отчаяние.
— Семь лет жизни! — выкрикнула она. — Семь лет тихого угасания, Саш! Мы стали соседями по квартире! Ты живешь своими объектами, своими сметами. Ты спрашивал меня в последний раз, о чем я мечтаю? Ты замечал, что я похудела? Нет! Ты заметил только новое белье, когда его увидел в стирке! Ты не видел меня годами!
— Так это повод пойти и переспать с первым встречным? — зарычал я.
— Он не первый встречный! — крикнула она в ответ. И замолчала, поняв, что сказала.
Тишина снова заполнила кухню. Теперь все было сказано.
— Он… мы работаем над одним проектом, — начала она уже тише, без запала. — С ним… я чувствую себя живой. Замечаемой. Женщиной.
— А со мной? — спросил я, и голос мой сломался. — Со мной ты кто?
Она посмотрела на меня, и в ее взгляде промелькнула искренняя боль.
— Я не знаю, Саш. Я не знаю уже давно. Мы просто… плыли по течению. А я устала плыть.
— Значит, все. Финиш.
— Я не говорила этого! — она вдруг испугалась. Возможно, самого факта, что рухнет привычный мир, ее удобная жизнь. — Я не хочу разрушать все…
— Ты уже разрушила! — я ударил кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — Ты думала, это игра? Ты приходишь ко мне с запахом другого мужчины и говоришь, что устала плыть? Ты могла просто сказать! Могла предложить развод! Все что угодно! Но ты выбрала вот это!
Она молчала, сжав губы. В ее глазах стояли слезы. Но я уже не верил этим слезам.
— Убирайся к нему, — прошептал я. — Сейчас же.
— Саша…
— Убирайся! — закричал я так, что она вздрогнула. Она посмотрела на меня еще секунду, потом резко развернулась и вышла из кухни. Через десять минут, собрав наспех вещи в спортивную сумку, она хлопнула входной дверью.
Я остался один среди осколков нашего завтрака. И в тишине раздавался только стук моего сердца, разбитого вдребезги.
Глава 5. Пустота
Первые дни были адом. Тишина в квартире звучала оглушительно. Я отключил телефон, не открывал дверь, не отвечал на звонки ее мамы (она звонила раз пять). Я просто существовал. Лежал на диване, смотрел в потолок. Спал урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых она смеялась, а я тонул.
Затем пришла ярость. Я метался по квартире, швырял все, что напоминало о ней: ее любимую кружку, подушку, книгу, которую она не дочитала. Потом садился на пол посреди этого хаоса и смотрел на свои дрожащие руки. Ярость сменялась тоской, такой острой, что хотелось выть. Я нюхал ее халат, зарывшись лицом в ткань, и рыдал, как ребенок. Потом снова злился на себя за эту слабость.
Через неделю пришел Сергей, мой друг еще со школьных времен. Он, видимо, дозвонился до Лены или просто понял, что что-то не так. Он пришел с пиццей и бутылкой виски. Не стал лезть с расспросами, просто сел рядом.
— Говори, если хочешь. Молчи, если не хочешь, — сказал он.
И я сказал. Сначала сбивчиво, потом потоком. Все. Сообщение, слежку, отель, разговор. Сергей молча слушал, наливая виски.
— Козел, — мрачно сказал он, когда я закончил. — И она тоже. Прости, но это так.
— Я все думаю, где я недоработал, — признался я. — Может, и правда замылился глаз.
— Бред, — отрезал Сергей. — Бывают кризисы. Бывает скука. Но взрослые люди или разводятся, или идут к психологу, или как-то еще решают. Не пускаются в тайные аферы. Это трусость и подлость. Не ищи в себе причину, это путь в никуда.
Его простые, жесткие слова немного приземлили меня. Он был прав. Измена — это выбор. Ее выбор. А мой выбор теперь — как с этим жить дальше.
На следующий день я впервые вышел из дома. Пошел в душный спортзал и избивал грушу до тех пор, пока руки не перестали слушаться. Физическая боль была лекарством от душевной. Потом зашел в парикмахерскую и сбрил свою привычную стрижку, почти наголо. Смотря на свое новое отражение в зеркале, я видел другого человека. Израненного, но живого. Это был первый шаг.
Я начал возвращаться к работе. Коллеги смотрели с любопытством, но не лезли. Наверное, все знали или догадывались. В нашем маленьком мирке слухи разносятся быстро. Я погрузился в проекты, стараясь не думать ни о чем, кроме чертежей и смет. Квартира пустовала. Я выбросил все ее вещи, которые она не забрала, в коробки и отнес на балкон. Стереть ее присутствие полностью не получалось, но я пытался.
Иногда ночью я просыпался от того, что мне казалось, будто она повернулась ко мне во сне. И лежал, затаив дыхание, в кромешной тьме, слушая биение своего одинокого сердца.
Глава 6. Письма
Через месяц после ее ухода я обнаружил на почте конверт. Без марки, просто брошенный в ящик. Узнал ее почерк. Рука задрожала. Я долго не решался открыть, носил его с собой, как осколок мины.
Вечером, набравшись виски для храбрости, я вскрыл его.
«Саша. Я не знаю, зачем пишу. Наверное, чтобы ты не думал, что все было ложью. Никогда. Те семь лет были самыми настоящими в моей жизни. Я любила тебя. Люблю, наверное, до сих пор, но это какая-то другая, запутанная и виноватая любовь. Я совершила ужасную ошибку. Не ту, что ты думаешь. Ошибка была не в том, что я позволила себе чувства к другому. Ошибка была в том, что я испугалась сказать тебе, что мне плохо, что мне одиноко с тобой. Я испугалась разрушить наш «идеальный» союз. И разрушила его самым подлым способом. Я не оправдываюсь. Мне нечем оправдаться. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не перестала тебя уважать. Наоборот, сейчас я понимаю, какого человека потеряла. Прости, если можешь. Лена».
Я перечитал письмо раз десять. Каждое слово обжигало. «Люблю до сих пор». «Одиноко с тобой». «Какого человека потеряла». Во мне боролись гнев и жалость. Жалость к ней, к нам, к тем двум глупцам, которые не сумели разглядеть трещину, пока не рухнул весь дом. И гнев — потому что эти слова ничего не меняли. Слишком поздно.
Я не ответил. Но письма приходили еще. Раз в неделю. Нежные, полные раскаяния, воспоминаний о хороших моментах. Она писала о наших поездках, о том, как мы покупали эту квартиру, о смешном случае с котом соседей. Она вытаскивала из прошлого наши счастливые моменты и складывала их передо мной, как заступница, пытаясь откопать меня из-под завалов боли.
Иногда я рыдал над этими письмами. Иногда рвал их в клочья. Одно, где она написала «Я думаю, что он мне не нужен, нужен был только толчок, чтобы понять, что я теряю», я чуть не сжег, но в последний момент спрятал в ящик стола. Это была слабость. Но я уже не мог ненавидеть ее так чисто и беспримесно. Сквозь боль проступало что-то другое — понимание, что мы оба проиграли. Оба были виноваты в том, что позволили всему сломаться.
Она не звонила. Только письма. Молчаливая переписка с прошлым. А я жил в каком-то подвешенном состоянии, между гневом и тоской, не в силах сделать следующий шаг.
Глава 7. Случайная встреча
Я согласился встретиться с друзьями в баре. Впервые за два месяца. Нужно было выходить в мир. Я сидел, слушал их разговоры о футболе, политике, делал вид, что пью пиво, и чувствовал себя пришельцем. Их мир был простым и надежным. Мой рассыпался.
И тогда я увидел ее. Не Лену. Девушку. Она сидела за столиком одна, с книгой и бокалом вина. Свет лампы падал на ее каштановые волосы, собранные в низкий пучок, на тонкую шею. Она что-то записывала в блокнот, потом задумалась, глядя в пространство. Выглядела усталой и немного грустной. Но в этой грусти была какая-то умиротворенность.
Мой друг Кирилл, заметив мой взгляд, хмыкнул:
— Познакомиться? Катя, вроде, дизайнер. Часто тут одна сидит.
— Не, — отмахнулся я. Но взгляд сам цеплялся за нее. В ней не было вызова, кокетства. Была тихая уверенность. И она была реальной. Не призраком из прошлого, не кошмаром из настоящего. Простой, живой человек.
В какой-то момент она подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Я тут же отвел его, смутившись, как школьник. Через несколько минут она собрала вещи и ушла. Я смотрел ей вслед.
В ту ночь я впервые за долгое время думал не о Лене, не об измене, не о боли. Я думал о том, как свет падал на страницы ее книги. И это было странное, щемящее чувство. Как луч света в темной комнате. Мимоходом. Не для меня. Но он был.
На следующей неделе я снова зашел в тот бар, в тот же день. Бессознательно надеясь. Она была там. Снова одна. На этот раз она смотрела в ноутбук, хмуря брови. Я набрался смелости, подошел.
— Извините, не подскажете, какой здесь вай-фай? — спросил я дурацкий, штампованный вопрос.
Она подняла глаза. Карие, умные, с легкими морщинками у уголков.
— «coffee time», все маленькими, без пробелов, — ответила она и слабо улыбнулась.
— Спасибо. — Я сделал шаг назад, потом, будто споткнувшись, добавил: — Я в прошлый раз вас видел. Вы с книгой.
Она чуть удивленно подняла бровь.
— Да, перечитывала Булгакова. Спасаюсь от работы.
— Дизайнер? — рискнул я.
— Ландшафтный, — кивнула она. — Вы... архитектор?
— Как узнали? — удивился я.
— По рукам. Мелом или карандашом измазаны, — она снова улыбнулась, и в этот раз улыбка дошла до глаз. — И вид задумчивый, как будто выстраиваешь что-то в голове.
— Попался, — я рассмеялся. И этот смех прозвучал так незнакомо, так давно забыто, что я сам испугался.
Мы разговорились. О работе, о городе, о книгах. Ничего личного. Просто два одиноких человека за спокойной беседой. Ее звали Екатерина. Катя. Уходя, я не спросил номер. И она не предложила. Но сказала: «Заходите иногда. Здесь неплохой кофе».
Я шел домой, и на душе было странно. Не радостно. Не болезненно. Спокойно. Как после долгого шторма, когда ветер стихает и можно просто стоять и дышать. Я думал о ее улыбке. И это была хорошая мысль.
Глава 8. На перепутье
Письма от Лены внезапно прекратились. Тишина после их регулярности была оглушительной. Я не знал, что это значит: она сдалась, или решила быть со своим «ним» окончательно, или просто устала биться в закрытую дверь. Часть меня тосковала по этим письмам — они были последней ниточкой, связывающей меня с прежней жизнью. Другая часть ощущала облегчение.
Я снова встретил Катю в баре. На этот раз я подошел увереннее. Мы снова говорили. Оказалось, она тоже пережила болезненный развод пару лет назад. Не из-за измены, просто «отгремело и разошлись», как она сказала. У нее была своя мастерская, собака, и она любила ходить в горы. Простая, цельная жизнь. Она не пыталась меня лечить или жалеть. Она просто была. И в этом «просто была» — было спасение.
Как-то раз она спросила:
— А у тебя что-то случилось? Не лезь в душу, конечно, просто… ты иногда выглядишь так, будто вернулся с войны.
Я помолчал, глядя на темное пиво в бокале.
— Жена изменила. Ушла к другому. Недавно.
— Ох, — тихо выдохнула она. — Прости. Это тяжело.
— Да. Но, кажется, становится легче. По чуть-чуть.
— Становится, — уверенно сказала она. — Проверено. Время, правда, лечит. Правда, очень медленно и под общим наркозом.
Мы засмеялись. И в этот момент я понял, что хочу видеть ее улыбку чаще. Я пригласил ее на прогулку в субботу. Не в ресторан, нет. Просто погулять по набережной. Она согласилась.
В ту же пятницу вечером раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге стояла Лена. Похудевшая, с огромными глазами, в том самом кашемировом пальто. Она смотрела на меня, и в ее взгляде была такая бездонная тоска, что у меня сжалось сердце.
— Можно? — тихо спросила она.
Я молча отступил, пропуская ее в прихожую. Она прошла в гостиную, огляделась, как будто искала следы другой женщины. Не нашла.
— Я порвала с ним, — сказала она, не снимая пальто. — Окончательно. Это была ошибка. Безумная, жестокая ошибка.
Я молчал.
— Саша, я… я опустошена. Я все поняла. Все, что имела, было здесь. С тобой. Я променяла золото на блестящую мишуру. Я унизила нас обоих. — Голос ее дрожал. — Прошу тебя. Давай попробуем все сначала. Пойдем к психологу. Куда угодно. Я сделаю все. Я буду заслуживать твое прощение каждый день, всю жизнь. Просто дай нам шанс.
Она подошла ближе, подняла на меня глаза. В них была та самая боль, та самая надежда, которую я когда-то так хотел увидеть. И в этот момент я должен был почувствовать торжество, жалость, любовь… что угодно. Но я чувствовал только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.
— Лена, — начал я, и голос мой звучал чужим, но спокойным. — Я не могу.
— Почему? — прошептала она, и по ее щекам потекли слезы. — Ты меня не любишь?
— Любил. Очень. Но тот, кто тебя любил… он, кажется, умер в ту ночь, когда ты пошла в отель с другим. Осталась только боль. И воспоминания. А строить новое на руинах… Я не могу. Я не верю уже. Не верю тебе. Не верю нам.
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Настоящими, глухими, отчаянными рыданиями. И мне хотелось обнять ее, утешить, потому что это была женщина, с которой я делил жизнь. Но я не двинулся с места. Если бы я обнял ее сейчас, это был бы конец. Возвращение в ад, из которого я только начал выбираться.
— Уходи, пожалуйста, — тихо сказал я.
Она опустила руки. Лицо было размытым от слез, беспомощным.
— Ты встретил кого-то? — спросила она.
Я подумал о Кате. О нашей завтрашней прогулке. Это было еще ничего, просто семечко. Но оно было. Оно было возможно.
— Это не имеет значения, — ответил я честно. — Речь не о ком-то другом. Речь о нас. Нас больше нет.
Она смотрела на меня еще минуту, словно пытаясь запечатлеть. Потом кивнула, резко вытерла слезы и, не сказав больше ни слова, вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. На этот раз, я знал, навсегда.
Я стоял посреди комнаты, и в тишине звенело. Но это был не вой боли. Это была тишина после бури. Горькая, печальная, но чистая.
Глава 9. Первые шаги
Прогулка с Катей была простой и легкой. Мы говорили обо всем и ни о чем, кормили уток, смеялись над каким-то глупым анекдотом. Никаких признаний, намеков, давления. Просто два взрослых человека, которым было хорошо вместе. В ее присутствии я не чувствовал себя жертвой или израненным зверем. Я чувствовал себя просто человеком. Александром.
Мы стали видеться чаще. Кофе, кино, долгие прогулки с ее собакой, огромным ленивым ньюфаундлендом по кличке Боня. С Катей было безопасно. Она не лезла в мои раны, но и не делала вид, что их нет. Однажды я рассказал ей про Ленины письма, про ее возвращение. Катя слушала, держа мою руку в своих теплых ладонях.
— Ты правильно поступил, — сказала она в конце. — Иногда прощение — это не доблесть, а мазохизм. Надо дать шанс не прошлому, а будущему.
Постепенно я начал смеяться по-настоящему. Находить радость в мелочах: в первой весенней зелени, в удачно выполненном проекте, в ее компании. Боль не ушла совсем. Она была как старый перелом — не болит, но ноет перед дождем. Перед сном, в тишине, иногда накатывало: вспышка памяти, укол ревности, обиды. Но я учился с этим жить. Не убегать, а принимать как часть своего нового ландшафта.
Как-то вечером у меня дома Катя готовила пасту. Та самую, болоньезе. У нее получалось иначе. Иначе пахло. И это было не плохо. Это было просто другое. Мы сидели на кухне, ели, говорили, и я вдруг поймал себя на мысли: я счастлив в этот момент. Просто, тихо счастлив. И за этим счастьем не тянулся шлейф страха или горечи. Оно было легким.
В тот вечер я впервые поцеловал ее. Нежно, неуверенно. Она ответила. И в этом не было страсти Лениных первых поцелуев. Но была нежность и какое-то глубокое понимание, что мы оба — люди с шрамами, и мы не причиним друг другу боль нарочно.
Она не осталась на ночь. И я был рад. Все должно было идти медленно. Я должен был научиться быть с кем-то заново. Не на руинах старого замка, а на новом месте, по кирпичику.
Глава 10. Прошлое и будущее
Я получил письмо от Лены по электронной почте. Короткое и деловое. Она просила встретиться, чтобы обсудить раздел имущества и официально подать на развод. Никаких лирических отступлений. Только факты. Я согласился.
Мы встретились в нейтральном кафе. Она пришла первой. Выглядела собранной, подтянутой, деловой. Как та Лена, которую я когда-то знал и любил. Но в глазах была глубокая усталость.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Мы сели. Обсудили квартиру. Она не претендовала на нее, сказала, что это моя зона ответственности и вложений. Просила только свою долю, которую мы высчитали. Говорили сухо, как партнеры по неудачному бизнес-проекту.
— Как ты? — спросила она вдруг, отпивая кофе.
— Держусь. Потихоньку. Ты?
— Тоже. Работаю много. Уехала в командировку на месяц, было полезно. Сменила обстановку.
Наступила пауза. Неловкая, но без прежней мучительности.
— Я познакомилась с твоей… подругой, — неожиданно сказала она, глядя в окно. — Вернее, увидела. В том баре, где вы иногда бываете. У нее добрая улыбка.
Меня кольнуло. Не ревностью. Каким-то странным чувством вины.
— Лен…
— Все в порядке, — она обернулась, и в ее глазах я увидел не боль, а принятие. Горькое, но настоящее. — Я рада за тебя. Честно. Ты заслуживаешь быть счастливым. С кем-то, кто не сломает тебе сердце.
— И ты тоже, — вырвалось у меня.
Она слабо улыбнулась.
— Может, когда-нибудь. Но сначала нужно научиться жить с собой той, которая способна на подлость. Это долгая работа.
Мы расписались на бумажках, договорились о встрече у юриста. Под конец она встала, надела пальто.
— Саша… спасибо за все. За хорошие годы. И прости меня. Хоть немного.
— Я прощаю, — сказал я и понял, что это правда. Я не забыл. Не оправдал. Но простил. Себе и ей. Чтобы идти дальше без этого груза.
Она кивнула, быстро моргнула, чтобы сдержать слезы, и ушла.
Я сидел за столиком еще долго, допивая остывший кофе. Грусть была тихой, осенней. Как прощание с чем-то большим и важным, что навсегда останется в прошлом. Но в этой грусти не было отчаяния. Была завершенность.
Глава 11. Не начало, а продолжение
Прошел год. Мы с Катей переехали в новую квартиру. Не в мою старую, где были призраки, и не в ее. В новую, общую. Мы выбирали мебель вместе, спорили о цвете обоев, завели второго пса. Это была наша крепость, построенная без спешки, с любовью и вниманием.
Иногда я все еще просыпался от тревожных снов. Иногда Катя заставала меня задумчивым у окна. Она не спрашивала, просто подходила и обнимала сзади, кладя голову мне на плечо. И этого было достаточно, чтобы тьма отступала.
Я подписал бумаги о разводе. Получил их по почте. Стоял с этим конвертом в руках, ожидая потрясения. Но его не было. Была легкая грусть и… свобода.
Как-то летним вечером мы с Катей сидели на балконе. Пила вино, я — сок. Внизу шумел город, теплый ветер приносил запах акаций.
— О чем думаешь? — спросила она.
— О том, что жизнь, оказывается, не заканчивается. Она просто меняет направление. Иногда резко и болезненно. Но потом оказывается, что новое направление тоже может быть красивым.
Она взяла мою руку.
— Я рада, что ты свернул на мою дорогу, — улыбнулась она.
— Я тоже.
Я смотрел на ее профиль, на спокойные глаза, и думал о Лене. Без боли, без гнева. С надеждой, что и она где-то нашла свой путь. Мы не стали врагами. Мы стали двумя кораблями, разошедшимися в море. У каждого — свой курс.
Счастье с Катей было другим. Не таким ослепительным, как в юности, не таким наивным. Оно было взрослым, трезвым, сшитым из доверия, уважения и тихой радости от того, что ты не один. Оно не перекрывало прошлое, не стирало его. Оно просто позволяло жить дальше, неся в себе все, что было: и боль предательства, и горечь утраты, и нежность к тем хорошим моментам, что навсегда остались в памяти.
Это не было «долго и счастливо» из сказки. Это было «здесь и сейчас, несмотря ни на что». И это было достаточно. Более чем достаточно. Я повернулся к Кате, обнял ее и притянул к себе. И в этом объятии было все: прощание с прошлым и тихое, уверенное «здравствуй» будущему. Такому хрупкому, такому реальному, такому нашему.