Метель швыряла снег в окно, будто хотела выбить стекло. Я стояла в коридоре гостиницы «Уральский», смотрела на ключ в руке и думала – почему всё хорошее в моей жизни случается не вовремя, а всё плохое – как по расписанию.
Администратор, женщина лет шестидесяти с табличкой «Лидия Павловна» на груди, клялась, что такого никогда не было. Сбой системы. Один номер – две брони. И оба приехали в один день, в один час, в самую страшную метель за последние десять лет.
– Мы что-нибудь придумаем, – повторяла она, листая толстый журнал. – Только погодите, пожалуйста. Сейчас посмотрю свободные номера.
Я кивнула. Устала спорить. Четыре часа за рулём по трассе, которая превращалась в белое ничто – это высосало из меня все силы.
В Нижний Тагил я ехала к маме. Планировала приехать засветло, но снегопад начался под Первоуральском и не прекращался. Навигатор показывал красное – дороги перекрыты. МЧС отправляло сообщения каждые полчаса: «Оставайтесь дома». Только дом был в Екатеринбурге, а я – в ста километрах от него, в маленькой гостинице у заправки.
Когда я вошла в номер, на второй кровати лежал чемодан. Мужской. Чёрный, потёртый по углам. Рядом – куртка. Тёмно-синяя, с капюшоном, явно тёплая.
Я замерла на пороге.
И в эту секунду дверь за моей спиной открылась.
***
Мужчина был высоким. Сорок с небольшим – это я определила сразу. Плечи чуть ссутулены вперёд, будто он нёс что-то тяжёлое. Или привык нести. Взгляд скользнул по мне и ушёл куда-то за левое плечо. Не в глаза – мимо.
– Это мой номер, – сказал он.
Голос спокойный, низкий. Без агрессии, но и без вопроса.
– И мой тоже, – ответила я. – Судя по брони.
Он посмотрел на ключ в моей руке. Потом на свой.
– Тринадцатый?
– Тринадцатый.
Несколько секунд мы стояли молча. Снег за окном бился в стекло, будто просился внутрь.
– Я поговорю с администратором, – сказал он и вышел.
Я осталась одна. Его чемодан смотрел на меня с чужой кровати. Я положила свою сумку на другую и села рядом.
Номер был маленьким. Две кровати, тумбочка между ними, стол у окна, чайник на подставке. Обои в полоску – коричневую и бежевую. Советский стиль, только телевизор современный. И розетки евро.
Я попробовала включить чайник. Он не работал. Индикатор горел, вода не грелась. Отлично. Просто прекрасно.
Мужчина вернулся через двадцать минут. Я уже успела переодеться в коридоре и вернуться. Глупо, но заходить в номер с его вещами было неловко.
– Других номеров нет, – сказал он с порога. – Всё занято. Какая-то делегация из Москвы застряла на трассе. Десять человек. Сняли последние свободные.
– И что теперь?
Он пожал плечами.
– Она предложила раскладушку. Может принести через час.
– А ехать?
– Никуда. Дорогу на Екатеринбург закрыли совсем. На Тагил – тоже. Такси не едут.
Я молчала. За окном метель выла так, будто хотела снести крышу.
– Я могу переночевать в машине, – сказал он. – Если вам некомфортно.
Я посмотрела на него. Плечи напряжены, взгляд по-прежнему уходит в сторону. Он не пытался казаться безопасным. Просто ждал ответа.
– В машине вы замёрзнете, – сказала я. – Двадцать градусов мороза. И ветер.
– Мотор можно не глушить.
– Всю ночь?
Он промолчал.
– Оставайтесь, – сказала я. – Это глупо – замерзать из-за чужой ошибки. Кровати две. Дверь я подопру стулом.
Он кивнул. Не поблагодарил, не улыбнулся. Просто кивнул.
– Глеб, – сказал он.
– Вера.
Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была сухой, тёплой. Рукопожатие короткое, деловое. Как у коллег, которые только познакомились.
И разошлись по своим кроватям.
***
Лидия Павловна принесла раскладушку, но Глеб отказался. Сказал, что кровать нормальная, спасибо. Администратор посмотрела на нас с жалостью и ушла, пообещав, что утром разберутся с компенсацией.
Компенсация. Как будто это что-то меняло.
Я легла, не раздеваясь. Джинсы, свитер, носки. Укрылась одеялом до подбородка и закрыла глаза.
Между нами был метр пустоты. Тумбочка, край моей кровати, край его. Я слышала, как он дышит. Ровно, медленно. Он тоже не раздевался – я заметила краем глаза.
Часы на телефоне показывали девять вечера. До утра – целая вечность.
Я думала о маме. Она ждала меня, наверное, уже позвонила три раза. Телефон лежал рядом, но я не могла заставить себя взять его. Что я скажу? Застряла в гостинице с незнакомым мужчиной?
Мама бы не поняла. Она вообще многого не понимала. Например, почему я ушла от Кости. «У тебя же была семья, – повторяла она каждый раз. – Дочь. Квартира. А ты всё разрушила».
Три года. Три года прошло, а она всё ещё не простила.
Я перевернулась на бок, спиной к Глебу. Свитер мялся под одеялом, ткань царапала шею. Неудобно. Но переодеться – значит встать, включить свет, идти в ванную со своей сумкой.
Нет. Лучше так.
Снег за окном не прекращался. Белая стена, и больше ничего. Фонарь во дворе горел жёлтым пятном, но его почти не было видно.
Я закрыла глаза.
***
Сон не приходил.
Час. Два. Я лежала с закрытыми глазами и слушала тишину. Глеб не храпел, не ворочался. Я не знала – спит он или тоже притворяется.
В какой-то момент раздался звук. Тихий, металлический. Щелчок.
Я открыла глаза.
Глеб стоял у стола. В темноте я видела только силуэт – широкие плечи, сутулая спина. Он что-то делал с чайником.
– Не работает, – сказала я тихо.
Он вздрогнул. Обернулся.
– Простите. Разбудил?
– Я не спала.
Несколько секунд он молчал. Потом вернулся к чайнику.
– Контакт отошёл. Сейчас починю.
Я села на кровати. В темноте его лицо было почти не видно. Только тень.
– Вы инженер?
– Да. А вы?
– Переводчик. Технической документации.
Он хмыкнул. Не насмешливо – скорее удивлённо.
– Редкая профессия.
– Не особо. Просто незаметная.
Чайник щёлкнул. Зашумел. Красный индикатор сменился на оранжевый.
– Готово, – сказал Глеб.
Он налил воды в два пластиковых стаканчика, которые стояли на столе. Достал из своей сумки пакетик чая. Один.
– У меня есть второй, – сказала я и встала.
Мы пили чай в темноте. Он – на своей кровати, я – на своей. Между нами по-прежнему был метр пустоты, но что-то изменилось. Я не могла понять что.
– Вы не спали, – сказал он. Не вопрос.
– Нет.
– Почему?
Я поднесла стаканчик к губам. Чай был слишком горячим, обжигал язык. Но я всё равно пила.
– Привычка, – сказала я наконец. – Последние три года сплю плохо.
Он кивнул. Будто понимал.
– Пять, – сказал он.
Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались чёрными.
– Пять лет плохо сплю. С тех пор как жена умерла.
***
Он не смотрел на меня, когда говорил. Смотрел в стаканчик. Или в окно – там по-прежнему металась метель.
– Рак. Диагноз поставили поздно. Врачи сказали – полгода. Она прожила восемь месяцев.
Я молчала. Не знала, что ответить. «Сочувствую» звучало пусто. «Понимаю» – ложью.
– У нас сын, – продолжил он. – Ему тогда было четырнадцать. Сейчас – девятнадцать. Учится в Казани, на программиста.
– Далеко.
– Да.
Он допил чай. Поставил стаканчик на тумбочку.
– Я еду на совещание в Нижний Тагил. Завод, поставки, документы. Ерунда, в общем. Могли бы и по видеосвязи. Но мне нужно было уехать.
– Откуда?
– Из дома. Из Перми. Там слишком тихо.
Я понимала. Моя квартира в Екатеринбурге тоже была слишком тихой. Одна комната, рабочий стол у окна, кофеварка на кухне. И молчащий телефон.
– Я развелась три года назад, – сказала я.
Зачем? Не знаю. Темнота располагала к откровенности. Или усталость. Или этот человек, который говорил о смерти жены так, будто рассказывал о погоде.
– Сами ушли?
– Да.
Он не спрашивал почему. Просто ждал.
– Он привёл домой другую женщину, – сказала я. – При дочери. Соне было одиннадцать. Она открыла дверь своим ключом после школы, а они были на кухне.
– На кухне?
– Пили вино и смеялись. Одетые. Но это не имело значения.
Глеб молчал. Метель за окном будто притихла – или мне показалось.
– Соня выбрала его, – сказала я. – Когда мы разводились. Судья спросил, с кем она хочет жить. Она сказала – с папой.
Мои пальцы теребили край рукава. Привычка, от которой я не могла избавиться. Когда нервничала – всегда что-то делала руками.
– Ей было одиннадцать, – повторила я. – Она не понимала. Просто папа купил ей телефон, который она хотела. А мама забрала её из дома, где были все её вещи.
– Вы общаетесь?
– Редко. Она звонит на день рождения. Иногда пишет в мессенджер. Я не настаиваю.
– Почему?
Я посмотрела на него. Он по-прежнему не смотрел в глаза – куда-то за моё плечо.
– Потому что я не знаю, что ей говорить. Как объяснить, что я не бросила её – я бросила человека, который меня предал. А она выбрала его. И я не могу её за это винить.
***
Часы показывали три ночи. Мы сидели на своих кроватях, пустые стаканчики стояли на тумбочке. Метель за окном то стихала, то начиналась снова.
– Вы сказали – пять лет, – сказала я. – И до сих пор плохо спите.
Глеб кивнул.
– Я не успел, – сказал он. – Когда она умирала, меня не было рядом. Мне позвонили с работы, сказали – срочное совещание. Я уехал утром. Думал – вернусь к обеду.
Он замолчал. Я ждала.
– Она умерла в час дня. Я приехал в час двадцать. На двадцать минут опоздал.
Его голос не дрогнул. Ни одной паузы, ни одного срыва. Как будто он рассказывал это тысячу раз – себе, в темноте, каждую ночь.
– Медсестра сказала, что она спрашивала меня. За полчаса до того, как. Спрашивала, когда я приеду.
– Глеб…
– Я мог отказаться от совещания. Мог сказать – нет, не сегодня, моя жена умирает. Но я не сказал. Потому что совещание было важным. Контракт, деньги, перспективы. А она была дома, с сиделкой. Я думал – успею.
Я хотела что-то сказать. Что это не его вина. Что он не мог знать. Что люди не виноваты в том, что жизнь подбрасывает такие выборы.
Но не сказала. Потому что знала – он не поверит. И я бы не поверила на его месте.
– Вы ездите в командировки, – сказала я вместо этого. – Работаете. Живёте.
– Да. Это называется «справился». Сын в другом городе, дом пустой, работа есть. Все галочки на месте.
– Но вы не справились.
Он посмотрел на меня. Впервые за весь разговор – прямо в глаза.
– Нет. Не справился.
Мы сидели в темноте и молчали. Метель за окном набирала силу.
***
– Расскажите про Соню, – попросил он.
Я не ожидала. Думала, он закроется, замолчит после того, что рассказал. Но он сидел на своей кровати, подтянув колени к груди, и ждал.
– Ей четырнадцать, – сказала я. – Похожа на отца. Тёмные волосы, прямой нос, упрямый подбородок. Когда она злилась в детстве, то сжимала губы точно как он. Сейчас, наверное, тоже.
– Что она любит?
– Рисовать. Или любила – три года назад. Я присылала ей альбомы и карандаши на дни рождения. Она не отвечала.
– Ни разу?
– На первый – написала «спасибо». На второй – ничего. На третий тоже.
Мои пальцы снова теребили рукав. Я заставила себя остановиться.
– Я иногда смотрю её страницу в соцсетях, – призналась я. – Тайно. Она не знает, что я слежу. Фотографии, записи, комментарии. Она кажется счастливой. Подруги, школа, какой-то парень на последних снимках.
– Вы хотите ей позвонить?
– Каждый день.
– Почему не звоните?
Я молчала. Снег за окном бился в стекло.
– Боюсь, – сказала я наконец. – Боюсь, что она бросит трубку. Или ещё хуже – ответит и скажет, что не хочет меня слышать. Пока я не звоню – есть надежда. А если позвоню и она откажет – надежды не будет.
Глеб кивнул. Будто понимал.
– Антон не звонит мне месяцами, – сказал он. – Я не обижаюсь. Ему девятнадцать, своя жизнь. Но когда телефон молчит неделю, две, три – становится страшно. Вдруг что-то случилось. Вдруг он тоже…
Он не закончил. Не надо было.
– Вдруг он тоже умрёт, а вы не успеете?
– Да.
Я встала. Подошла к окну. Метель была такой густой, что фонарь во дворе превратился в размытое пятно.
– Мы оба боимся, – сказала я. – Я боюсь, что дочь меня отвергнет. Вы боитесь, что сын исчезнет. И мы оба сидим в темноте и ничего не делаем.
– Это не так просто.
– Я знаю. Но всё равно – не делаем.
Он встал. Подошёл к окну и встал рядом. Не близко – на расстоянии вытянутой руки. Между нами было пустое пространство, и никто его не нарушал.
– Она красивая, – сказал он вдруг.
– Кто?
– Метель. Если не думать, что она нас заперла – красивая. Белое, чистое, бесконечное.
Я посмотрела на снег. Он был прав. Если забыть про закрытые дороги, про застрявшие машины, про несостоявшуюся встречу с мамой – было красиво.
– Как в детстве, – сказала я. – Когда метель означала, что не надо идти в школу. Можно сидеть дома, пить чай с вареньем, смотреть в окно.
– Яблочное?
– Вишнёвое. Мама всегда варила вишнёвое.
Он улыбнулся. Впервые за всю ночь. Улыбка была короткой, почти незаметной. Но я её увидела.
***
Мы проговорили до утра.
Не знаю, как это получилось. Один вопрос, один ответ, ещё вопрос. Слова цеплялись друг за друга, темы перетекали, и вдруг оказалось, что за окном светает.
Он рассказал про завод, где работал. Про то, как пришёл туда молодым инженером, ещё при СССР, и остался. Про начальников, которые менялись, и станки, которые оставались. Про запах машинного масла, который он носил на одежде домой, и жена ругалась, что вся квартира пропахла.
Жена. Её звали Татьяна. Он говорил о ней так, будто она вышла в другую комнату и скоро вернётся. Без надрыва, без слёз. Просто – была, любила, умерла.
Я рассказала про работу. Про документы на немецком и английском, которые я переводила каждый день. Про инструкции к станкам, которые никто никогда не читает. Про однокомнатную квартиру, которую я снимала после развода, и про рабочий стол у окна, где проходила вся моя жизнь.
Он спросил, есть ли у меня друзья. Я ответила – были. До развода. Общие с Костей, как водится. После развода большинство выбрали его.
– Потому что он остался в вашем круге?
– Потому что я уехала. Я жила в Перми, как и вы. Когда развелась – уехала в Екатеринбург. К маме поближе. Думала, будет легче.
– Стало?
– Нет. Мама считает, что я всё разрушила. А я живу в городе, где у меня никого нет.
Он кивнул. Понял без объяснений.
Утренний свет пробивался сквозь метель. Снег за окном уже не казался таким злым. Просто падал – медленно, густо, бесконечно.
– Пойдёмте завтракать, – сказал Глеб. – Лидия Павловна говорила, что в семь открывается ресторан.
– Ресторан? – я усмехнулась. – В этой гостинице?
– Столовая с громким названием. Но там есть кофе и яичница.
Я посмотрела на своё отражение в тёмном экране телефона. Волосы в беспорядке, под глазами тени от бессонной ночи, свитер измялся.
– Мне нужно привести себя в порядок.
– Конечно. Я подожду в коридоре.
Он вышел. Я осталась одна – впервые за эту ночь. И поняла, что мне этого не хочется.
***
Ресторан оказался маленькой комнатой с пятью столиками, покрытыми клеёнкой в цветочек. У стены стоял буфет с булочками, кофемашина и электрический самовар.
Кроме нас, завтракало ещё человек шесть. Та самая делегация из Москвы, наверное. Мужчины в костюмах, женщина в деловом платье. Они сидели за дальним столом, обсуждали какие-то графики.
Мы выбрали столик у окна. За стеклом по-прежнему мела метель, но уже слабее. Или мне казалось.
– Дороги открыли, – сказала Лидия Павловна, принося нам кофе. – Час назад сняли ограничения. На Тагил можно ехать.
Я посмотрела на Глеба. Он смотрел в окно.
– Спасибо, – сказал он.
Администратор ушла. Мы сидели молча.
Кофе был горьким и слишком крепким. Яичница – пересоленной. Но я ела, потому что нужно было что-то делать руками.
– Вы едете к маме, – сказал он. – А я – на совещание. Это в разных концах города.
– Да.
– Значит, разъезжаемся.
Я поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.
– Значит, разъезжаемся, – повторила я.
Он молчал. Я молчала. За соседним столиком кто-то из москвичей громко засмеялся.
– Можно я спрошу? – сказал Глеб.
– Да.
– Вы не хотите уезжать?
Я посмотрела на него. Он по-прежнему смотрел мимо – куда-то за моё плечо. Но голос был другим. Не таким ровным, как ночью.
– Не хочу, – сказала я честно.
– Я тоже.
Мы сидели в ресторане гостиницы «Уральский», пили плохой кофе, ели пересоленную яичницу. За окном метель стихала. Делегация из Москвы обсуждала какие-то цифры. И всё это было совершенно неважно.
– У меня есть блокнот, – сказала я. – Рабочий. Туда я записываю термины, которые нужно запомнить. Адреса заказчиков. Сроки сдачи.
– И?
Я достала блокнот из сумки. Положила на стол между нами.
– Запишите свой номер.
Он смотрел на блокнот несколько секунд. Потом взял ручку, которую я протянула, и написал.
Я посмотрела. Одиннадцать цифр, ровный почерк. Под номером – имя: «Глеб Р.»
– Р – это Ракитин?
– Да. А ваша фамилия?
– Тополева.
Он улыбнулся той же короткой улыбкой, что и ночью.
– Вера Тополева. Красиво.
Я записала свой номер на его салфетке. Он сложил её и убрал во внутренний карман куртки.
***
Мы вышли на парковку в десять утра. Метель почти стихла. Снег ещё падал, но уже редкими хлопьями, а не сплошной стеной.
Его машина стояла рядом с моей. Две одинаковые – тёмно-серый седан и тёмно-серый универсал. Оба в сугробах по колено.
– Помочь откопать? – спросил он.
– Справлюсь.
Мы стояли между машинами. В руках у него была сумка, в руках у меня – моя. Между нами был метр снега.
– Позвоните? – сказала я.
Он кивнул.
– Позвоню.
– Правда?
Он посмотрел на меня. Прямо в глаза, как ночью у окна.
– Правда. Я не из тех, кто обещает и не делает.
Я верила. Почему-то верила.
– Тогда – до связи.
– До связи.
Он повернулся и пошёл к своей машине. Я смотрела, как он сметает снег с капота, как заводит мотор, как медленно выезжает с парковки.
На выезде он остановился. Опустил стекло. Помахал рукой.
Я помахала в ответ.
Его машина выехала на трассу и скрылась за поворотом.
Я стояла на парковке, держа в руках сумку, и думала – что это было? Случайность? Судьба? Сбой системы в захудалой гостинице?
И почему я чувствовала, что это было важно.
***
Я откопала машину и поехала к маме.
Дорога была скользкой, но расчищенной. Снегоуборщики работали всю ночь. Через сорок минут я уже парковалась у знакомого дома.
Мама открыла дверь и сразу начала ругаться. Почему не позвонила? Почему не предупредила? Она всю ночь не спала, думала – случилось что-то страшное!
Я обняла её. Она замолчала на полуслове.
– Всё хорошо, мам. Застряла в гостинице из-за метели. Переночевала и приехала.
– Одна?
Я подумала секунду.
– Одна.
Это была почти правда. Я была одна на своей кровати, одна в своих мыслях. То, что рядом был человек, который понимал – это другое.
Мама накормила меня борщом, напоила чаем с вишнёвым вареньем, расспросила про работу. Я отвечала, кивала, улыбалась. Но мыслями была в другом месте.
В гостиничном номере с обоями в полоску. С чайником, который не работал. С метелью за окном.
С человеком, который не смотрел в глаза, но видел меня насквозь.
***
Он позвонил через три дня.
Я как раз сидела за рабочим столом, переводила инструкцию к какому-то станку. Немецкий текст расплывался перед глазами – двенадцатая страница из сорока, и всё одинаково скучное.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Я хотела сбросить, но что-то остановило.
– Алло?
– Вера?
Его голос. Низкий, спокойный. Тот же, что в темноте гостиничного номера.
– Глеб.
– Я звоню. Как обещал.
Я отодвинула ноутбук. Откинулась на спинку стула.
– Как прошло совещание?
– Скучно. Как всегда. Говорили два часа, решили то, что можно было решить за пять минут.
– Знакомо.
Он помолчал. Я слышала его дыхание в трубке.
– Я хотел спросить, – сказал он. – Если вы свободны в выходные…
– Да?
– Можно встретиться? Где-нибудь посередине. Есть город – Кунгур. Между Пермью и Екатеринбургом. Там ледяная пещера. Туристы ездят, но я никогда не был.
Я улыбнулась. Он не видел, но я улыбнулась.
– Вы приглашаете меня в пещеру?
– Звучит странно, да?
– Звучит чудесно.
Он выдохнул. Почти облегчённо.
– Суббота? Я могу забронировать гостиницу. Два номера.
Я засмеялась. Впервые за долгое время – искренне, от души.
– Два номера – это важно. Вдруг опять сбой системы.
– Именно.
Мы договорились о времени. Он положил трубку. Я сидела за столом, смотрела на экран ноутбука с немецким текстом и не понимала ни слова.
Потому что думала о другом.
***
В субботу я проснулась в пять утра. До Кунгура было три часа езды, встреча в десять, но я не могла спать.
Собрала сумку три раза. Переодевалась четыре раза. В итоге надела обычные джинсы и свитер – такой же, как тогда. Глупо, но мне казалось это правильным.
Дорога была пустой. Солнце поднималось над заснеженными полями, снег блестел так, что слепило глаза. Я включила радио, потом выключила. Включила музыку с телефона, потом выключила тоже.
В голове крутились вопросы. Что, если он передумал? Что, если это было просто вежливостью? Что, если в свете дня он посмотрит на меня и поймёт, что ночью всё выглядело иначе?
Но я ехала. Потому что три года не ехала никуда. Три года сидела в однокомнатной квартире, переводила документы, раз в месяц навещала маму. И это называлось жизнью.
А сейчас я ехала в незнакомый город, чтобы встретиться с человеком, которого знала одну ночь. И это было страшно. Но ещё страшнее было не ехать.
Глеб ждал у входа в пещеру.
Я увидела его издалека – тёмная куртка, сутулые плечи. Он стоял и смотрел на дорогу. Когда моя машина подъехала, он поднял руку.
Я припарковалась рядом с его серым седаном. Вышла.
– Привет.
– Привет.
Мы стояли друг напротив друга. Между нами был метр снега – как тогда, на парковке.
– Выглядишь хорошо, – сказал он.
– Ты тоже.
Это была правда. При дневном свете он выглядел моложе, чем ночью. Или может, дело было в том, как он смотрел. Не мимо – на меня.
– Пойдём? – он кивнул на вход в пещеру.
– Пойдём.
***
Кунгурская пещера оказалась огромной. Мы шли по гротам, освещённым разноцветными лампами, смотрели на ледяные сталактиты, слушали экскурсовода.
Глеб держался рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Иногда его рука случайно касалась моей, и он отдёргивал её. Каждый раз.
Я не знала, что думать об этом. Может, он жалел, что позвал? Может, при свете дня я оказалась не той, кем была в темноте?
Но потом, в одном из гротов, он остановился. Группа ушла вперёд, мы остались одни.
– Вера.
– Да?
– Я не умею в это. В знакомства, в отношения. Не умею уже пять лет.
Я смотрела на него. Ледяные стены отражали синий свет.
– Я тоже не умею, – сказала я. – Три года. Ни одного свидания, ни одного знакомства. Только работа и мама раз в месяц.
– Но мы здесь.
– Да. Мы здесь.
Он протянул руку. Не ко мне – просто протянул, ладонью вверх. Предложение. Не требование.
Я положила свою руку на его.
Ладонь была тёплой. Как тогда, при рукопожатии. Только теперь это было другое.
– Я не знаю, что из этого выйдет, – сказал он.
– Я тоже.
– Но я хочу попробовать.
Я сжала его руку.
– Я тоже хочу.
Мы стояли в ледяном гроте, держась за руки, и это было страшно и прекрасно одновременно.
***
После пещеры мы пообедали в кафе. Потом гуляли по городу. Потом сидели на лавочке у реки и смотрели, как солнце садится за заснеженный лес.
Он рассказывал про сына. Про то, как Антон звонил вчера – просто так, без причины. Как говорил про учёбу, про друзей, про какую-то девушку. Пятнадцать минут разговора, а Глеб потом час улыбался.
Я рассказала про Соню. Про то, что вчера она выложила рисунок – портрет какой-то актрисы. И подписала: «Мой первый заказ. Кто-то готов платить за мои картинки». И я была горда, хотя она этого не знала.
– Напиши ей, – сказал Глеб.
– Что?
– Напиши. Скажи, что гордишься. Что видела рисунок. Что он красивый.
Я покачала головой.
– Она не ответит.
– Может быть. А может – ответит. Ты не узнаешь, пока не попробуешь.
Я думала об этом. О том, что три года боялась. Три года ждала, что дочь позвонит первой. Три года надеялась и ничего не делала.
Как и он – пять лет боялся, что сын исчезнет, и молчал.
Но вчера сын позвонил.
– Хорошо, – сказала я. – Напишу.
Он улыбнулся. Той же короткой улыбкой, только теперь она не исчезла сразу. Задержалась на секунду дольше.
***
Вечером мы разъехались по своим городам. Он – в Пермь, я – в Екатеринбург. Три часа дороги в разные стороны.
Но на следующий день он позвонил. И через день. И ещё через день.
Мы говорили по телефону каждый вечер. Иногда по часу, иногда по два. Он рассказывал про работу, я – про переводы. Он жаловался на плохую погоду в Перми, я – на соседей сверху, которые делали ремонт.
Это были обычные разговоры. О ерунде. О мелочах.
И это было именно то, чего мне не хватало три года.
Через две недели я написала Соне.
Короткое сообщение: «Привет, зайка. Видела твой рисунок. Очень красиво. Горжусь тобой».
Она не ответила.
Через день я написала ещё: «Извини, если отвлекла. Просто хотела сказать, что думаю о тебе».
Тоже без ответа.
Но на третий день пришло сообщение.
«Привет, мам. Спасибо».
Два слова. Больше ничего.
Я сидела на кухне, смотрела на экран телефона и плакала.
***
Весна пришла в марте. Снег растаял, потекли ручьи, на деревьях появились первые почки.
Глеб приехал ко мне в Екатеринбург. Первый раз за два месяца – до этого мы встречались посередине, в Кунгуре или в маленьких городках между нашими.
Он стоял на пороге моей однокомнатной квартиры, с букетом каких-то жёлтых цветов, и выглядел растерянным.
– Тюльпаны, – сказал он. – Женщина в магазине сказала, что весной дарят тюльпаны.
Я взяла букет. Понюхала. Пахло весной.
– Проходи.
Квартира была маленькой. Одна комната, рабочий стол у окна, кофеварка на кухне. Он оглядывался так, будто попал в музей.
– Здесь уютно, – сказал он.
– Здесь тесно.
– Уютно, – повторил он. – Это важнее.
Я поставила тюльпаны в вазу. Он сел на диван. Между нами был метр пустоты – как тогда, в гостиничном номере.
– Вера.
– Да?
– Я думал. Много думал.
Я села рядом. Не слишком близко, но и не далеко.
– О чём?
– О нас. О расстоянии. О том, что мы видимся раз в неделю, а живём в трёх часах друг от друга.
Я молчала. Сердце стучало где-то в горле.
– Я не предлагаю переезжать, – сказал он быстро. – Это слишком рано. Мы знакомы три месяца. Но я хочу… я хотел бы…
Он замолчал. Посмотрел на свои руки.
– Что? – спросила я тихо.
– Хотел бы попробовать жить ближе. Хотя бы полгода. Посмотреть, как это – видеться каждый день. А не раз в неделю.
Я думала. Три месяца знакомства. Один случайный номер в захудалой гостинице. Ночной разговор и дороги, которые закрыла метель.
И три месяца после этого. Звонки каждый вечер. Встречи по выходным. Разговоры, которые не хочется заканчивать.
Как тогда.
– Я могу приехать, – сказал он. – В Екатеринбург. Работу можно найти. Или ты – в Пермь. Или мы оба – куда-то третье. Я не знаю. Я просто хочу, чтобы между нами было меньше километров.
Я положила руку на его.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Это большой шаг.
– Знаю.
Я смотрела на него. На сутулые плечи, на взгляд, который теперь не уходил в сторону. Он изменился за эти месяцы. Или я изменилась. Или мы оба.
– Хорошо, – сказала я.
Он вздрогнул.
– Хорошо?
– Попробуем. Ты приедешь сюда. Или я – к тебе. Разберёмся.
Он улыбнулся. Не короткой улыбкой, как раньше. Широкой, открытой.
И впервые за три года я почувствовала, что всё будет хорошо.
***
Соня приехала в апреле.
Я не ждала. Она просто написала: «Буду в Екатеринбурге на выходных. Можно зайти?»
Я три раза перечитала сообщение, прежде чем ответить.
«Конечно. Жду».
Она пришла в субботу. Высокая, тёмноволосая, с папиным упрямым подбородком. Четырнадцать лет – уже почти взрослая.
Мы сидели на кухне, пили чай. Она рассказывала про школу, про подруг, про рисование. Я слушала и боялась дышать – вдруг спугну.
– Мам, – сказала она вдруг. – Прости, что не звонила.
Я моргнула. Слёзы подступили к глазам, но я сдержалась.
– Ты ни в чём не виновата, зайка.
– Виновата. Я была злая. Думала, что ты нас бросила. Папа говорил…
Она замолчала.
– Что говорил?
– Неважно. Он много чего говорил. А потом я увидела, как он привёл другую женщину. И поняла.
Я взяла её руку.
– Что поняла?
– Что ты ушла не от меня. От него.
Слёзы всё-таки потекли. Я не пыталась их остановить.
– Я никогда не уходила от тебя, – сказала я. – Никогда. Ты – моя дочь. Это не меняется.
Соня встала. Обошла стол и обняла меня.
Четырнадцатилетняя девочка с упрямым подбородком, которая три года не разговаривала с матерью. Обняла так крепко, что я не могла дышать.
– Прости, мам, – прошептала она.
– И ты меня прости.
Мы стояли на маленькой кухне, в однокомнатной квартире, и плакали обе.
***
Глеб познакомился с Соней в мае. Она приехала на выходные, он тоже был в городе.
Я нервничала. Готовила ужин, роняла тарелки, резала лук не в том направлении. Соня наблюдала за мной с усмешкой.
– Мам, выдохни. Он что, президент?
– Он важный для меня человек.
Она кивнула. Как-то по-взрослому.
– Значит, я буду вежливой.
Глеб пришёл с цветами и с тортом. Неловко поздоровался, пожал Соне руку, сел за стол. Первые минуты были тяжёлыми – молчание, звон вилок, невнятные фразы.
А потом Соня спросила:
– Вы правда познакомились из-за ошибки в отеле?
Глеб посмотрел на меня. Я кивнула.
– Правда, – сказал он. – Двойная бронь. Метель. И целая ночь разговоров.
– Романтично, – сказала Соня.
– Или глупо.
– Нет. Романтично.
Она улыбнулась. И Глеб улыбнулся в ответ.
После этого стало легче. Они говорили про рисование – оказалось, у Глеба жена тоже рисовала. Говорили про программирование – Соня хотела учиться на дизайнера. Говорили про всё и ни о чём.
Когда он ушёл, Соня сидела на диване и листала что-то в телефоне.
– Нормальный, – сказала она, не поднимая головы.
– Нормальный?
– Для тебя – нормальный. Лучше папы.
Я села рядом.
– Не сравнивай.
– Я не сравниваю. Просто говорю, что вижу.
Она отложила телефон и посмотрела на меня.
– Он смотрит на тебя так, будто ты – самое важное в комнате. Папа никогда так не смотрел.
Я обняла её.
– Ты – самое важное. Ты.
Она не ответила. Просто прижалась крепче.
***
Лето пришло быстро. Глеб нашёл работу в Екатеринбурге – не сразу, но нашёл. Завод поменьше, зарплата пониже, но ближе.
Он снял квартиру в соседнем доме. Мы договорились – пока так. Посмотрим, как пойдёт.
Антон приехал в июле. Высокий парень с отцовскими глазами и материнской улыбкой (я видела фотографии). Он смотрел на меня настороженно, но вежливо.
– Привет.
– Привет.
Мы пожали друг другу руки. Как тогда – я и Глеб, в тринадцатом номере гостиницы «Уральский».
– Папа много о вас рассказывал, – сказал Антон.
– Надеюсь, хорошее.
– Только хорошее.
Он улыбнулся. И я поняла, что всё будет в порядке.
Вечером мы сидели вчетвером – я, Глеб, Соня и Антон. Пили чай на балконе, смотрели на закат. Дети (странно называть их детьми – им было четырнадцать и девятнадцать) обсуждали какую-то игру, которую я не понимала. Глеб сидел рядом, его рука лежала на моей.
– Знаешь, – сказал он тихо, чтобы не слышали остальные, – я думал, что больше никогда не буду счастлив.
– И что теперь?
– Теперь думаю, что ошибался.
Я сжала его руку.
– Я тоже так думала. И тоже ошибалась.
Солнце садилось за дома. Небо розовело, потом синело. Где-то внизу шумели машины.
Обычный летний вечер. Обычная квартира. Обычные люди.
И совершенно необычное счастье.
***
Через год мы переехали.
Не в его квартиру, не в мою. В новую – общую. Три комнаты, большая кухня, два балкона. Соня приезжала на выходные, Антон – на каникулы. У каждого была своя комната.
Я по-прежнему переводила документы. Глеб по-прежнему работал на заводе. Мы по-прежнему пили чай по вечерам и разговаривали о всякой ерунде.
Иногда я просыпалась ночью и слушала, как он дышит рядом. Тихо, ровно. Не один. Не одна.
Иногда он просыпался и говорил:
– Не спишь?
– Нет.
– Почему?
– Просто.
Он придвигался ближе, обнимал меня. И я засыпала.
Так прошёл год. Потом ещё один.
Соня поступила в художественный колледж. Антон устроился на работу в Екатеринбург – решил остаться в городе. По выходным мы собирались вместе, как настоящая семья.
Мама по-прежнему не понимала, как можно жить с мужчиной без свадьбы. Но уже не ругалась. Говорила: «Главное, что ты счастлива».
И я была счастлива.
***
Однажды, в феврале – ровно через два года после нашей первой встречи – Глеб повёз меня в ту самую гостиницу.
«Уральский». Маленькое здание у заправки. Тринадцатый номер.
– Зачем? – спросила я, когда мы подъехали.
– Хочу кое-что сделать.
Мы зашли внутрь. Лидия Павловна по-прежнему сидела на ресепшене. Она узнала нас и всплеснула руками.
– Боже мой! Та самая пара! Вы же тогда – из-за ошибки с бронью…
– Да, – сказал Глеб. – Та самая ошибка.
Он попросил ключ от тринадцатого номера. Лидия Павловна посмотрела на нас странно, но дала.
Мы поднялись на второй этаж. Коридор был тем же – обои в полоску, запах хлорки. Глеб открыл дверь.
Номер изменился. Другая мебель, другие шторы. Но две кровати стояли на тех же местах. И между ними – тот же метр пустоты.
Глеб встал посреди комнаты. Посмотрел на меня.
– Вера.
– Да?
Он достал из кармана коробочку. Маленькую, чёрную, бархатную.
Я перестала дышать.
– Я не умею делать красивые речи, – сказал он. – Я вообще не умею в это. Но два года назад метель загнала нас в этот номер, и с тех пор моя жизнь изменилась. Я снова научился спать. Снова научился улыбаться. Снова научился хотеть.
Он открыл коробочку. Внутри было кольцо – простое, серебряное, с маленьким камушком.
– Выйдешь за меня?
Я смотрела на него. На его сутулые плечи, которые больше не казались такими тяжёлыми. На взгляд, который теперь всегда был направлен на меня.
– Да, – сказала я.
Он надел кольцо мне на палец. Оно было впору.
– Откуда ты знал размер?
– Спросил у Сони.
Я засмеялась. Он засмеялся тоже.
Мы стояли в тринадцатом номере гостиницы «Уральский», где когда-то произошла ошибка. Ошибка, которая изменила всё.
За окном шёл снег. Не метель – мягкий, тихий. Он падал на землю и таял.
– Помнишь, ты говорила про метель? – сказал Глеб. – Что она была красивая. Белая, чистая, бесконечная.
– Помню.
– Тогда я подумал – может, это не метель нас заперла. Может, она нас нашла.
Я обняла его.
– Нашла, – сказала я. – Точно нашла.
Мы стояли у окна и смотрели, как падает снег. Между нами больше не было пустоты. Только тепло.
***
Свадьбу сыграли весной.
Небольшую – только свои. Мама, дети, несколько друзей. Без помпезности, без длинных тостов. Просто праздник.
Соня была свидетельницей. Антон – свидетелем. Они стояли рядом с нами в ЗАГСе и улыбались.
Когда регистратор спросила: «Согласны ли вы…», я посмотрела на Глеба.
Он смотрел на меня. Прямо в глаза.
– Да, – сказали мы одновременно.
И это было правдой.
***
Прошло пять лет.
Я сижу на балконе нашей квартиры и пишу этот текст. За окном – апрель, почки на деревьях, запах талой воды.
Глеб на работе – вернётся к вечеру. Соня заканчивает колледж, готовится к диплому. Антон женился в прошлом году – у нас скоро будет внук.
Внук. Странно произносить это слово. Странно думать, что моя жизнь привела меня сюда – к балкону, к чашке чая, к человеку, которого я люблю.
А началось всё с ошибки.
Сбой системы. Двойная бронь. Один номер на двоих. Метель за окном, которая не давала уехать.
Иногда я думаю – что было бы, если бы дороги не закрыли? Если бы я уехала в ту ночь, а он остался? Если бы мы разъехались, не обменявшись словом?
Наверное, я бы так и жила в однокомнатной квартире. Переводила бы документы. Ждала бы звонка от дочери, который не приходит.
Но метель нас заперла. И мы начали говорить. И оказалось, что иногда самые важные разговоры случаются с незнакомцами в темноте.
Я открываю блокнот – тот самый, рабочий. На первой странице – термины, адреса, сроки. А на последней – номер телефона и подпись: «Глеб Р.»
Он давно не Глеб Р. Он – мой муж. Но я не вычёркиваю эту запись. Потому что с неё всё началось.
За окном – апрель. Снега давно нет. Но я всё равно люблю зиму.
Потому что однажды зима подарила мне целую жизнь.