РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Последний час дня – время, когда солнце, уставшее за долгий летний день, начинает медленный путь за край земли. Оно уже не палит, а ласкает всё вокруг тёплым, медовым светом, заливая мир волшебной, уходящей красотой. Воздух, густой и тёплый, напоён запахом нагретой за день речной воды, иван-чая и пыльной дорожной травы. В нём уже витает предчувствие вечерней прохлады, но пока царят тишина и томное спокойствие.
На старом, потрескавшемся от времени деревянном мостике, скрипучем и уютном, сидят двое мальчишек.
Под ними неспешно, с едва слышным шепотом, течёт река. Вода здесь, у берега, тёмная, почти чёрная, но на стрежне, куда падают отсветы заката, она горит расплавленной медью и алым золотом.
Длинные тени от прибрежных ив ложатся на воду, словно тёмные бархатные ленты.
Один из мальчиков, белобрысый и лохматый Кенька,
сосед Толькин, свесил с мостков ноги в воду и лениво водит ими, создавая мелкую рябь, которая дробит солнечные блики в миллионы сверкающих осколков.
Он вертится, как юла, оглядываясь то на тропинку, то на облако в небе, то отмахиваясь от назойливых гостей вечера.
Его друг, Толька, – полная ему противоположность.
Он сидит неподвижно, как изваяние, держа в руках бережно сработанное на днях удилище.
Оно ещё пахнет свежим орешником и клеем. Вся его сущность сосредоточена на маленьком поплавке из гусиного пера, что качается на чуть заметной воденой зыби.
Его синие, цвета речной глубины, глаза неотрывно следят за этой точкой, затаив дыхание. Рядом, в жестяном бидончике с облупившейся краской, плавают несколько серебристых плотвичек, вспыхивая чешуёй в зеленоватой воде.
Тёмные, кучерявые волосы Тольки, будто не знавшие сегодня расчёски, растрёпаны и лежат, как им вздумается, подхваченные лёгким речным ветерком.
Комары, целыми роями поднявшиеся с прибрежных зарослей, густым облаком висят в воздухе.
Они звонко жужжат свою вечернюю песню, одолевая мальчишек.
Толька, почесав одной босой ногой другую, даже не моргнул, не отвлёкся. Его лицо выражает спокойную, почти суровую серьёзность настоящего рыбака.
— Пошли, Толька, — ноет Кенька, шлёпая ладошкой по шее, где уже расцвела красная комариная метка. — Совсем заели! Домой пора, а то бабка твоя Марья огреет по шее. Тебе и мне достанется. Корову-то мы не встретили, забыли совсем!
Он косится на друга своими чёрными, быстрыми глазами, полными нетерпения. Толька и сам знает, что бабка Марья не ограничится словесным внушением.
Она, шустрая и строгая, хоть и прихрамывающая, обязательно загрузит его работой: ведрами таскать воду в баню да наполнять кадки в огороде для утреннего полива.
Но он лишь молча поджимает губы, чувствуя под пальцами шершавую древесину удилища. Его мир сейчас здесь, в этой точке схода воды, неба и тишины. Уйти сейчас – значит предать этот миг, эту тихую охоту.
А в это время на краю деревни, у покосившегося забора, бабка Марья уже встретила корову Звёздочку. Рыжая, добрейшая кормилица, нагулявшая за день бока, неторопливо бредёт в свой загон, позвякивая колокольчиком.
Бабка, приволакивая ногу, ловко загоняет её, шлёпая по крупу ладонью.
— Ну-ка, ну-ка, звездуля, давай, проходи, — бормочет она, и её голос, хрипловатый и тёплый, звучит в такт вечернему покою.
Прихватив оцинкованный подойник, блестящий на закате, она спешит к хлеву.
Время не ждёт. Скоро с полевых работ вернётся дочь, уставшая, пропахшая солнцем и пылью дорог. Нужно успеть подоить, поставить простоквашу, достать из печи тёплый ужин…
Её день, в отличие от мальчишеского, измеряется не терпением у поплавка, а конкретными, нехитрыми делами, круговоротом которых держится весь этот маленький мирок у реки.
А на мостике Толька всё так же недвижим.
Алый шар солнца почти коснулся темнеющего леса на горизонте. Река потемнела, стала цвета червлёного серебра. Длинная тень от мальчика с удилищем упала на воду, протянувшись к самому противоположному берегу.
И в этой тишине, нарушаемой только писком комаров да редким всплеском рыбы, было что-то важное, вечное, чего не мог понять торопливый Кенька и что так ясно чувствовал непоседливый, но терпеливый Толька.
Тень от ивы легла на воду густой, непроглядной тушью. Игра была окончена.
Подержанный ещё немного пустой бидончик, в котором теперь плескалась лишь речная вода, Толька вздохнул. Всё внутри него, натянутое, как леска, разом ослабло — и терпение, и азарт, и даже тайная радость от спрятанного трофея. Наконец и ему надоело всё: и назойливый звон в ушах, превратившийся в сплошную тину звука, и липкий пот на спине, и то, что мир снова звал к своим неуклонным, скучным делам.
Он не стал, как обычно, аккуратно сматывать леску на мотовильце. Руки его двигались быстро, почти сердито: сдернул поплавок, грузило, крючок, намотал влажную, запутавшуюся леску на ладонь и локоть, пока она не превратилась в бесформенный мокрый комок. Удилище — его гордость, выструганное с такой любовью, — теперь было просто палкой.
Он огляделся, словно вор, и шмыгнул в прибрежные заросли, где тьма сгущалась раньше, чем на открытом месте. Там, под разлапистой ольхой, в самой чаще, где земля была усыпана прошлогодней листвой, он засунул удочку глубоко меж стволов, присыпал рыжей хвоей.
Чтобы не тащить домой. Вдруг бабка Марья, уже раздражённая и усталая, увидит, рассердится не на шутку и сломает эту палку о коленку, как уже ломала однажды прошлое, менее удачное удилище.
Нет, уж лучше приберечь подальше от глаз, от дома, от сурового, но справедливого суда взрослых. Эта удочка и золотой карась под ивой были теперь его двойной тайной, его маленьким, независимым государством на берегу реки.
Выползая из чащи, он неловко шлёпнулся в заросли крапивы. Хлёсткие, жгучие удары обожгли голые щиколотки и ладони.
Он взвыл сквозь зубы, выполз на тропинку, отряхиваясь и потирая покрасневшую кожу. Боль была живая, резкая, но какая-то простая, не в пример сложной тяжести на душе.
Кеньки уже и след простыл — убежал наверх, по тропинке, ведущей к просвету между деревьями, где уже мерцали первые огоньки деревни. Толька, плюнув в сторону крапивы, поплёлся за ним, неся пустой бидон. Наверху, на пригорке, Кенька уже ждал, пританцовывая на одном месте — не от нетерпения, а от бесконечных укусов комаров, которые в лесной прохладе будто взбесились окончательно.
Бабка Марья встретила его не на пороге, а во дворе, где уже пахло парным молоком и дымком из бани.
Она, маленькая и сухая, как прошлогодний стручок, стояла, опираясь на палку-посох.
— Приплыл, — сказала она без предисловий, и её голос звучал устало, но без гнева.
— И корову встретить забыли, и до темна шатались. Комары, поди, всю кровь высосали. И крапивы нажёгся, вижу. Умник.
Она недолго ворчала, глядя на него своими выцветшими, всё видящими глазами.
Ворчание это было похоже на отдалённый раскат грома перед давно ожидаемым дождём — неизбежным, но не страшным. Потом махнула рукой в сторону колодца:
— Вёдра стоят. По воду сбегай, пока мать не пришла. Жара стояла весь день, пыль столбом. Помыться захочет.
Больше ничего не было нужно говорить. Толька кивнул, поставил бидон на крыльцо и пошёл к колодцу, стоящему в середине деревни, у старой раскидистой липы.
Мысль о матери отогрела что-то внутри. Мамка. Роксана.
Она приходила с работы такой тихой, будто вся её звучное имя, похожее на журчание ручья, оставалось в поле.
У неё были такие же, как у Тольки, тёмно-синие глаза — цвета вечернего неба перед самой глубокой темнотой. Но в её глазах всегда лежала тень утомления, глубокая и мягкая.
Русая коса, туго заплетённая с утра, к вечеру распускалась жидкими, вьющимися прядями у висков. Худенькая, с тонкими, но крепкими руками. Она несла на своих хрупких плечах всё: и работу в поле, и заботу о доме, и немую тревогу об отце.
Об отце Толька старался не думать. Тот уехал «на заработки» в большой город, когда мальчику было семь. Сначала приходили письма и редкие деньги, потом только открытки на праздники, а сейчас и того нет.
Какой год он не появлялся?
Толька сбивался со счёта. Его образ в памяти становился размытым, как лицо в запотевшем окне. И вся их жизнь — Тольки, мамки, бабки Марьи — держалась теперь на этом шатком, но непоколебимом треугольнике из женских рук, усталости и тихой любви.
Толька, скрипя журавлём колодца, тянул тяжёлое, прохладное ведро.
Ему было только десять.
Он не мог пахать, как мать, или доить, как бабка. Но он мог натаскать воды, чтобы маме не пришлось идти после тяжкого дня. Может, принести дров, может, спрятать удочку, чтобы не злить бабку.
Он жалел их обеих — и мамку, которая таяла, как свечка, и бабку, которая, казалось, вся превратилась в сухую, несгибаемую волю.
И эта жалость была не детской слабостью, а тихим, взрослым пониманием, которое тяжелее полного ведра воды.
Он поднимал второе ведро, чувствуя, как намокает подмётка его старой обуви, и брел обратно по темнеющей деревне, где в окнах зажигались жёлтые, неровные квадраты света. Он нёс воду для бани, где смоют усталость, для чая, которым согреются.
Нёс свою маленькую, но важную тяжесть в общий дом, который держался, несмотря ни на что.
Выйдя за калитку, Толька погрузился в вечернюю синь, уже почти ночную. Воздух над деревенской улицей, нагревшийся за день, остывал, отдавая запахом пыли, полыни и дымка из печных труб.
Он зашаркал босыми ногами по протоптанной дорожке, вязнув в ещё тёплом песке. Вёдра, пустые пока, болтались в его руках, звеня железными дужками в такт шагам.
И тут из-за поворота, с лёгким шуршанием подолом платья и учащённым дыханием, вынырнула Наташка Мотовилова.
Она несла своё ведро, поменьше и поизношеннее, и, завидев Тольку, не просто обогнала его — она припустила, будто соревнуясь в невидимой, но важной гонке.
Её тонкие, смуглые ноги замелькали, сверкнув в сумерках чёрными, чуть припорошенными дорожной пылью пятками.
«Ну и беги, жалко что ли», — беззвучно подумал Толька, нарочито замедляя шаг.
Пусть первая придёт. Пусть первая начерпает. Вчерашняя ссора, пустая и жаркая, как марево над полуденным лугом, ещё тлела где-то внутри.
Наташка любила скандалить и без повода, высекая искры раздора из ничего, будто это была её любимая забава.
Толька же ненавидел эти взрывы, эта детская, но такая колючая вражда.
Подойдя к колодцу — старому, с почерневшим от времени срубом и визгливым, непослушным воротом, — он покосился на неё синим, холодным теперь, глазом.
Наташка, уже набирая воду, стояла к нему полубоком. Длинная, густая коса, цвета спелой ржи, спадала ей на спину, кончик её был слегка растрёпан.
На курносом, вздернутом носике блестели мелкие капельки пота, а верхняя губа была влажной от напряжения.
Услышав его шаги, она гордо отвернулась, но успела метнуть в его сторону быстрый, исподлобный взгляд своими карими, слишком живыми и насмешливыми глазами. В них читалось торжество и предвкушение новой словесной стычки.
Тишину, нарушаемую только скрипом колодезного ворота и плеском воды, разрезал её голос — нарочито громкий, звонкий, будто брошенный в колодец камень:
— Твоя мамка, что, другого папку тебе нашла?
Слова повисли в воздухе, острые и нелепые, как осколки стекла.
Толька почувствовал, как что-то ёкнуло и сжалось у него под рёбрами. Но лицо его осталось каменным. Он даже бровью не повёл.
— Не болтай че не следствует! — отрезал он сердито, голос его прозвучал глухо, но твёрдо. Он принялся возиться со своим ведром, делая вид, что его занят.
Но Наташка, почуяв слабину, не унималась.
Она вытянула своё полное ведро, поставила его с глухим стуком на сруб и, упираясь руками в бока, продолжила, снизив голос до таинственного, ядовитого шёпота, который был слышен на всю округу:
— Вся деревня уж о том говорит. Один ты только и не ведаешь.
Фёдор Воропаев ухлёстывает за мамкой твоей. Небось, на тракторе подвозит с поля.
Толька молчал, сжимая холодные железные дужки ведра так, что пальцы побелели.
Он не хотел этого слышать. Не хотел знать. В его мире и так было достаточно тяжести — отсутствующего отца, усталой матери, строгой бабки.
Места для каких-то Фёдоров Воропаевых не было.
— А вон, погляди, опять подвозит её до дому, — с деланным безразличием, но с торжеством в голосе бросила Наташка и мотнула головой в сторону дальнего конца улицы.
Толька невольно поднял глаза.
По дороге, медленно, чтобы не поднимать пыль, ехала телега, запряжённая не трактором, а крепкой гнедой лошадью.
На облучке, широкоплечий и смуглый, сидел Фёдор Воропаев, местный холостяк и хороший работник. А рядом с ним, чуть отвернувшись к обочине, сидела его мамка. Роксана.
Её силуэт, худенький и усталый, был хорошо знаком. На голове был повязан светлый платок, концы его развевались на ходу.
Толька вздрогнул всем телом, будто его окатили ледяной водой из того самого колодца. Но виду не подал. Не позволил себе ни моргнуть, ни изменить выражение лица.
Внутри же всё оборвалось и рухнуло в какую-то тёмную, страшную пустоту.
— Ну и пусть едет, — выдавил он сквозь зубы, нахмурившись и глядя куда-то мимо Наташки, в тёмную чащу огородов. — Тебе-то что за дело?
Но девочка, добившаяся своего, уже не слушала. Она с наслаждением выпустила последнюю, самую едкую стрелу:
— Так гулящая она, сказывают.
И, показав ему язык — розовый, насмешливый, — с трудом подняв своё тяжёлое ведро, пошла прочь, переваливаясь и расплёскивая воду. Её уход казался триумфальным.
Толька остался один у колодца. Скрип ворота звучал теперь как стон. Он машинально бросил ведро в чёрный провал, слушал, как оно с глухим ударом бьётся о воду. Звёзды, которых стало больше, холодно отражались в колодезной глубине. А в ушах гудело, гудело: «Гулящая... вся деревня говорит... Фёдор Воропаев...» Он тянул ведро, и оно казалось невероятно тяжёлым, как будто было наполнено не водой, а этим внезапным, липким, чужим знанием.
Он больше не спешил. Теперь идти домой, где, возможно, уже будет пахнуть чужим, мужским табаком и звучать низкий, незнакомый голос, было страшнее, чем таскать воду до самого утра.
Вода в ведрах колыхалась, отражая клочья лилового неба, и каждый всплеск отдавался в Тольке тупой, тяжёлой болью. Слова Наташки впились в него, как занозы, и теперь, с каждым шагом к дому, вонзались глубже. Но под этим свежим, жгучим уколом злости и стыда лежало что-то другое, старое и ноющее — тихая, привычная скука по отцу.
Он вспоминал его нечасто, будто боялся стереть хрупкие, выцветшие картинки в памяти.
Но сейчас, под грузом ведер и горьких слов, они всплыли сами, яркие и тёплые.
Папка Василь был неплохим мужиком, что уж там. Не таким суровым и замкнутым, как другие отцы в деревне. Весёлый. Добрый. И Тольку любил — не показной, суетливой любовью, а простой и надёжной, как крепкая стена в сарае
. Помнился его смех — грудной, раскатистый, от которого дрожали стёкла в стакане, и ладонь, широкая и шершавая, как напильник, но клавшаяся на голову сына с нежной осторожностью.
Особенно ярко, до слёз, Толька помнил тот день, когда отец собрался.
Не «уехал на заработки» — навсегда, а именно собрался.
Весь вечер он молча чинил старый рюкзак, курил на крыльце, глядя куда-то за реку.
А потом, уже в сенях, обнял Тольку так крепко, что у того захрустели косточки, и долго не отпускал.
И в густой темноте сеновального воздуха Толька почувствовал, как по щеке отца, прижатой к его виску, скатилось что-то горячее и солёное. Он сам тогда не заплакал, лишь онемел от ужаса и непонимания. Папка Василь пустил слезу.
Этот факт казался мальчику более чудовищным и необратимым, чем сам отъезд.
С Роксаной они прожили вместе почти двенадцать лет — целую вечность. Жили по-разному. Не ахти как, но и не хуже других.
Работали в колхозе, их жизни были параллельными колеями: он — на своём железном коне, тракторе «Беларусь», вспахивая и засевая бескрайние поля; она — в строю баб, согнувшихся над землёй, в облаке пыли и зноя, с серпами, тяпками, бесконечной картошкой.
Их миры соприкасались в редкие перекуры на меже, в общем ужине и в общей заботе о сыне.
Но иногда эти колеи сходились со скрежетом. Ссорились. Не по-пустяковому, не как с Наташкой, а глухо, тяжело.
Папка Василь, обычно мягкий, мог вспыхнуть, хлопнуть дверью. Роксана же… Роксана была гордой. Остервенело, до безумия гордой.
Она не кричала в ответ. Она леденела. Её тихое, но абсолютно ледяное слово могло ранить точнее кулака.
Она говорила резкую правду в глаза — о нерасторопности, о выпивке с дружками, о несдержанном слове. И после таких правд в доме воцарялась мёртвая тишина. Каждый уединялся в своём мире: отец — в мастерской или уходил к друзьям, мать — забиралась с шитьём в самый дальний угол.
А между ними, как маленький, тревожный маячок, метался Толька. Он старался их помирить. Нес отцу кусок пирога: «Мама передала». Говорил матери, что папа просил чаю. Его детская дипломатия чаще терпела поражение, но иногда срабатывала. И тогда приходил час отца.
Папка Василь, добрый и уже раскаявшийся, находил их обоих.
Он не извинялся долго. Он просто приходил, обнимал за плечи Роксану, прижимал к себе Тольку, и в этом широком, тёплом, пахнущем махоркой и соляркой объятии весь лед разом таял.
На душе становилось сразу, мгновенно хорошо. Казалось, так будет всегда. Что этот человек — его несущая стена, его защита от всего на свете.
Но была и другая правда, которую Толька чувствовал кожей.
Гордость матери иногда оборачивалась жёсткостью. Обидевшись, отец мог уйти не просто на работу.
Он уезжал к своим, в другое село, к своей матери и отцу. Толька реже виделся с той бабушкой, Анной, и дедом, Степаном.
Они были другие — суровые, молчаливые, с глазами, как щёлочки. С мамкой они и не особо общались. Не нравилась она им. С самого начала.
Видели в городской, слишком тонкой и слишком гордой для их сына, чужеродный элемент. И когда отец уезжал к ним, Толька чувствовал не просто разлуку, а раскол.
Его мир трещал по шву, разделяясь на «наших» тут и «ваших» там. Мать никогда не говорила о них плохо, но её молчание, когда упоминали Лебедевых, было красноречивее любых слов.
И вот теперь не было ни отца, ни его спасительных объятий.
Была только тяжёлая вода в вёдрах, усталая мать, которую везёт на телеге чужой дядька, и ядовитый шепоток всей деревни.
Ворота своего двора Толька толкнул плечом с таким чувством, будто входил не в дом, а в чужую, неспокойную крепость. Запахло не родительским примирением, а дымом бани и тревогой.
Воздух в избе казался густым и неподвижным, как кисель.
Толька поставил ведра у печки с таким грохотом, что бабка Марья вздрогнула и бросила на него острый взгляд.
Но он уже не замечал ничего, кроме матери.
Роксана сидела за столом, в полумраке, уже без платка.
Русая прядь падала на щёку, и она, казалось, не замечала этого. Перед ней стояла кружка с недопитым чаем, и она просто смотрела в стол, в какую-то точку, видящуюся только ей. Она казалась такой же усталой, как всегда, но в этой усталости теперь читалась какая-то новая, отстранённая тишина.
— Мам, — выдохнул Толька, и голос его прозвучал хрипло и чужим. — Ты что с этим… с Фёдором?
Роксана медленно подняла глаза. Тёмно-синие, как у него, но сейчас — глубокие и бездонные от утомления.
— Что «что»? Подвёз. Нога болела, с поля шла, — ответила она просто, без выражения.
— Его все видели! Наташка говорит… — Толька не мог сдержать дрожь в голосе. — Говорит, вся деревня…
— А ты Наташке Мотовиловой больше веришь, чем мне? — перебила мать тихо, но так, что у него перехватило дыхание. В её тихом голосе была сталь.
Толька замолчал, чувствуя, как злость и обида, копившиеся с колодца, подступают к горлу комом.
— А папку нашего помнишь? — вырвалось у него неожиданно даже для самого себя. — Он бы не стал… с чужими… телеги запрягать!
Он кричал теперь, не зная, на кого: на мать, на Наташку, на весь этот несправедливый мир.
— Не смей так! — вдруг рявкнула бабка Марья, появляясь из темноты сени как грозовая туча.
В её руке мелькнула мокрая холщовая тряпка. Шлёп! — пришёлся он Тольке по затылку и шее, не больно, но унизительно-резко, с мокрым холодком.
— Язык-то придерживай! Кто тебя, щенка, учил на мать голос повышать? Она день на ногах, а ты тут сплетни деревенские ей в уши тычешь!
Толька аж присел от неожиданности, потирая шею.
Слёзы, горячие и горькие, наконец вырвались наружу, но он тут же яростно вытер их кулаком.
Он смотрел на мать, ожидая, что она его защитит, пожалеет. Но Роксана смотрела в окно, на темноту, и лицо её было каменным. В её молчании было что-то страшнее любой брани.
— Папка твой… — начала бабка Марья, выдыхая, и голос её потерял гнев, стал плоским и усталым, как выглаженная холстина.
— Василь… Нечего теперь сказки сказывать. Он, коренной, к своим родичам вернулся. В Заречье. Там, сказывают, уже и хозяйка у него новая появилась.
Молодая, из тех краёв. Кто-то видал их вместе на базаре в райцентре.
Слова падали не спеша, как тяжёлые капли, пробивающие камень. Сначала они не складывались в смысл.
«Вернулся… хозяйка новая…» Потом смысл настиг, ударив с такой силой, что Толька физически почувствовал, как уходит земля из-под ног.
Он вспомнил ту самую слезу на щеке отца. Теперь она казалась не печалью разлуки, а ложью. Вспомнил его крепкие объятия, которые должны были защищать от всего. Теперь они казались предательством.
Предательством. Вот оно, это страшное, взрослое слово, которое он слышал в драках у речки, но никогда не думал, что оно может коснуться его самого.
Отец предал. Предал их всех. Маму. Его. Их дом с бабкой Марьей и Звёздочкой.
Он променял их на какую-то другую, на «молодую», на жизнь в другом селе с теми дедом и бабкой, которые и маму-то никогда не любили.
Всё внутри Тольки перевернулось и разбилось.
Его злость на мать растаяла, испарилась, оставив после себя пустоту и стыд.
Он стоял, глядя в пол, чувствуя, как по щекам ползут неконтролируемые, предательские слёзы.
Он скучал по отцу все эти годы. Скучал по тому, кого уже не было, а может, и никогда не было вовсе.
По вымышленному человеку, который остался только в его памяти. Настоящий Василь Лебедев уехал, нашёл другую и стёр их из своей жизни.
Роксана вдруг поднялась.
Подошла к нему. Не обняла. Она положила свою узловатую, тёплую руку ему на стриженый затылок, туда, где ещё холодило от мокрой тряпки. Подержала так.
— Всё, — тихо сказала она. — Хватит. Иди умойся. Спать пора.
Её голос не был ласковым.
Он был просто как подсказка , в том что жизнь продолжается.
Нужно умыться. Нужно спать. Завтра снова будет день, корова, работа, вода в ведрах. И не будет в нём места для папки Василя. Его место теперь было пустым, и эту пустоту предстояло чем-то заполнять — трудом, молчанием, взрослением.
Толька кивнул, не в силах выговорить ни слова, и побрёл в сени.
Бабка Марья уже хлопотала у печи, звеня заслонкой. Разговор был окончен.
Сплетня, принесённая Наташкой, подтвердилась и превратилась в приговор. Но странное дело: теперь, когда самое страшное стало явным, в душе у Тольки, рядом с острой болью, появилось какое-то странное облегчение.
Правда, даже самая горькая, оказалась крепче и надёжнее сладкой лжи. И он, десятилетний, впервые почувствовал на своих плечах весь груз этой правды. И понял, что теперь он — главный мужчина в этом доме. Даже если это значит просто молча таскать воду и никому не показывать слёз.
. Продолжение следует.
Глава 2.