Марина стояла у зеркала и методично наносила тушь, когда Олег заглянул в ванную с телефоном в руке и виноватой улыбкой на лице.
— Марин, — начал он певуче, — мама звонила...
— Олег, нет.
— Ты даже не знаешь, что я хотел сказать!
— Знаю. Твоя мама хочет, чтобы мы приехали. Опять. В субботу. В свой выходной.
Марина отложила тушь и повернулась к мужу. Олег выглядел как школьник, которого вызвали к доске без подготовки. Сорок два года, начальник отдела, а перед мамой — вечный первоклассник.
— Там просто... ей нужно помочь с яблоками, — пробормотал Олег. — Урожай большой, она одна не справится.
— Олег, у твоей мамы три соседки-пенсионерки, которые только и ждут повода прийти и обсудить, какая я плохая невестка. Пусть им позвонит.
— Но она просит нас...
— Я не собираюсь тратить свои выходные на твоих родственников, — отчеканила Марина и вернулась к зеркалу.
Тишина. Олег не ушёл. Марина видела его отражение — он стоял и смотрел в пол, словно там был написан текст примирительной речи.
— Знаешь, — вдруг сказал он тихо, — а ведь когда твоя мать просит помочь с ремонтом, мы едем. Каждый раз.
О, вот оно. Марина развернулась так резко, что тушь полетела в раковину.
— Моя мать просит раз в полгода! Раз в полгода, Олег! А твоя... твоя каждые выходные придумывает новую причину. То яблоки, то забор покрасить, то печку проверить, то траву скосить. У неё что, руки отвалились?
— Ей семьдесят два!
— А моей шестьдесят восемь, и она как-то справляется!
Олег сжал кулаки. Марина знала этот жест — он злился, но сдерживался. Сейчас скажет что-нибудь про уважение к старшим. Три, два, один...
— Это вопрос уважения к старшим, Марина.
Бинго.
— Это вопрос границ, Олег. Личных границ, о которых ты, видимо, никогда не слышал.
— Она моя мать!
— И что? Поэтому у нас нет права на личную жизнь?
Они стояли друг напротив друга. За стеной соседский пылесос заработал — Семёновы, как всегда, пылесосят в девять вечера. Абсурдность момента вдруг накрыла Марину: они ругаются из-за яблок. Из-за каких-то д..рацких яблок!
— Хорошо, — сказала она устало, — давай ты поедешь один. Я останусь, отдохну.
Олег покачал головой:
— Она хочет видеть нас обоих. Говорит, что давно не видела тебя.
— Мы были у неё две недели назад!
— Ну вот видишь, — Олег развёл руками, — две недели для неё это долго.
Марина села на край ванны. Голова раскалывалась. Завтра ей ещё работать, сдавать квартальный отчёт, а послезавтра... послезавтра она хотела выспаться. Просто выспаться, боже, неужели это так много?
— Слушай, — она попыталась говорить спокойно, — я понимаю, что она твоя мама. Но мы с ней уже третий год ссоримся. Из-за всего. Помнишь историю с шубой?
Олег поморщился. Да, помнил. Прошлой зимой свекровь решила подарить Марине свою старую шубу. «Тебе будет в самый раз, а то ходишь как бездомная в этой своей куртке». Марина вежливо отказалась. Свекровь обиделась на три месяца и всем родственникам рассказывала, какая неблагодарная у неё невестка.
— Это было неудачно сформулировано с её стороны, — признал Олег.
— Неудачно? Олег, она назвала меня бездомной!
— Ну она не это имела в виду...
— А что она имела в виду?
Олег открыл рот, закрыл. Сказать ничего не смог. Марина почти пожалела его. Почти.
— Ладно, — вздохнула она, — давай по-другому. Мы едем, но на два часа. Максимум. Помогли с яблоками — и домой.
— Три часа?
— Два с половиной.
— Идёт, — Олег просиял.
Марина вернулась к зеркалу и подняла тушь из раковины. Чёрная струйка стекала по белой эмали — похоже на её настроение.
Суббота выдалась солнечной и тёплой. Одна из тех обманчивых октябрьских суббот, когда природа прикидывается летом, а через неделю начнутся дожди и слякоть. Марина сидела в машине и смотрела в окно, пока Олег вёз их за город, к дому свекрови.
— Улыбнись хоть, — попросил он, — а то приедем, как на похороны.
— Мы и едем как на похороны. На похороны моих выходных.
— Страдалица, — усмехнулся Олег.
— Маменькин сынок, — парировала Марина.
Он не обиделся. Они уже двенадцать лет женаты, и такие перепалки стали частью их жизни. Но сегодня в её голосе было что-то новое — усталость. Не от дороги, не от работы. Усталость от бесконечного перетягивания каната между «я» и «мы», между «моя семья» и «наша семья».
Они добрались.
— А вот и детки мои! — свекровь Валентина Петровна вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Детки. Олегу сорок два, Марине тридцать девять, а они детки.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — Марина вышла из машины и натянула улыбку. Профессиональную, как у стюардессы.
— Маринка! Ну что так официально? Мама я тебе, мама!
Не мама. Никогда не будет мамой. Мама у Марины одна, и зовут её Людмила Васильевна, и она никогда не называет дочь Маринкой с этой слащавой интонацией.
Но Марина промолчала и прошла в дом. Олег остался на крыльце обниматься с матерью — они всегда обнимались долго, как будто не виделись лет десять.
В доме ничего не изменилось. Те же вязаные салфетки на каждой поверхности, те же фотографии Олега от года до совершеннолетия на стенах, тот же запах нафталина и яблок. Марина присела на кухне за стол, покрытый клеёнкой с выцветшими васильками.
— Ну что, чаю? — Валентина Петровна влетела следом, как вихрь. — Или компотику? У меня тут вишнёвый остался, прошлогодний, но ещё хороший!
— Чаю, спасибо.
— Олеженька, сынок, ты пока яблоки посмотри, — свекровь переключилась на сына, — они в сарае, в ящиках. Надо перебрать, а то гнить начнут.
Олег послушно двинулся к сараю. Марина осталась наедине со свекровью. Валентина Петровна хлопотала у плиты, доставала чашки, нарезала пирог. Всё это сопровождалось непрерывным монологом:
— Вот я думаю, пирог удался, не удался? По-моему, суховат немного. Олежка любит посочнее. Ты тоже любишь? Или тебе всё равно? Ты ведь совсем не готовишь, я знаю. Олег мне рассказывал, что вы всё полуфабрикатами питаетесь. Это плохо, Маринка, мужчину надо кормить домашней едой, а то он...
— Убежит? — Марина не выдержала.
Валентина Петровна обернулась:
— Что?
— Вы хотели сказать, что он убежит, если я не буду его кормить?
Повисла пауза. Свекровь медленно поставила чайник на стол.
— Я не это имела в виду.
— А что вы имели в виду?
— Я просто... — Валентина Петровна села напротив, — я просто хочу, чтобы мой сын был счастлив.
— И вы думаете, его счастье зависит от котлет?
— От заботы, Маринка. От женской заботы.
Марина напряглась. Сейчас не надо. Не надо ссориться. Два часа. Всего два часа.
— Валентина Петровна, — она заставила себя говорить ровно, — я забочусь о вашем сыне. По-своему. Может, не так, как вы, но...
— Вот именно, не так! — свекровь встрепенулась. — Ты работаешь наравне с мужем, приходишь домой усталая, злая. Какая из тебя жена?
— Современная, — ответила Марина.
— Современная, — передразнила Валентина Петровна. — А я вот старомодная, да? Я всю жизнь семье посвятила, за мужем достойного заботилась, сына в люди вывела. А ты что? Бегаешь по своим офисам, про мужа забываешь.
— Я не забываю про мужа!
— Ещё как забываешь! Он мне сам жаловался!
Марина поморщилась. Он жаловался. Олег жаловался матери на неё.
— И на что же он жаловался?
Валентина Петровна замялась. Видимо, поняла, что сболтнула лишнего.
— Да так, по мелочи. Говорит, ты всё время уставшая, настроения нет...
— Понятно.
Марина встала. Ноги дрожали, но она держалась. Прошла к двери, натянула куртку.
— Ты куда? — свекровь вскочила. — Мы же чай не попили!
— Я домой.
— Как домой? А яблоки?
— Справитесь без меня.
Марина вышла во двор. Олег стоял у сарая с ящиком яблок в руках. Увидел жену, улыбнулся — потом разглядел её лицо и улыбка погасла.
— Что случилось?
— Ничего. Поехали домой.
— Мы же только приехали!
— Поехали, я сказала!
Валентина Петровна выскочила на крыльцо:
— Олеженька, поговори с ней! Совсем обнаглела! Приехали, даже чаю не выпили, и уже уезжать!
Олег поставил ящик и подошёл к жене:
— Марин, ну что такое? Что произошло?
— Спроси у мамы. Она тебе расскажет, какая я плохая жена.
— Я не говорила, что плохая! — возмутилась Валентина Петровна. — Я просто...
— Просто рассказала, что мой муж на меня жалуется, — Марина повернулась к Олегу. — Это правда? Ты жалуешься ей на меня?
Олег побледнел.
— Я не жаловался... Мы просто разговаривали...
— О чём?
— Да так, по мелочам...
— Олег, я спрашиваю: ты обсуждал нашу семейную жизнь со своей матерью?
Он молчал. Этого было достаточно.
— Отлично, — Марина кивнула. — Значит, так. Я еду домой. Сама. Сам решай, что тебе важнее — яблоки с мамой или семья со мной.
Она развернулась и пошла к калитке. Олег метнулся за ней:
— Марина, стой! Не устраивай сцен!
— Я не устраиваю сцен! Я просто ухожу! От вас обоих!
— Не смей так говорить о моей матери!
Марина остановилась. Обернулась. Посмотрела на мужа долгим взглядом.
— Знаешь, Олег, — сказала она тихо, — два года я терплю. После того как не стало твоего отца. Делаю вид, что мне нравится каждые выходные ездить сюда. Что мне нравится слушать про то, какая я плохая хозяйка, жена и вообще человек. Что мне нравится быть третьей лишней в твоих отношениях с мамой. Но знаешь, что самое обидное? Что ты даже не защищаешь меня. Ни разу.
Олег стоял молча. Валентина Петровна на крыльце тоже притихла.
— Я устала, — продолжила Марина. — Я устала быть виноватой во всём. Устала оправдываться. Устала быть недостаточно хорошей для вас обоих.
Она снова пошла к калитке. На этот раз Олег не последовал. Марина вышла на дорогу, достала телефон и вызвала такси. Ждать пришлось двадцать минут — вечность, наполненная тишиной и стуком сердца.
Когда машина наконец приехала, Марина обернулась. Олег стоял у калитки — смотрел на неё растерянно, как мальчишка, потерявшийся в толпе. Валентина Петровна рядом с ним что-то говорила, дёргала за рукав, но он не реагировал.
Марина села в такси. Водитель спросил адрес. Она назвала его машинально и откинулась на сиденье. Только когда машина тронулась, она почувствовала, как слёзы сами потекли по щекам. Беззвучно, горячо, как будто их копили слишком долго.
Олег вернулся домой поздно вечером. Марина сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Услышала ключ в замке, шаги в прихожей, но не встала.
Он вошёл и сел напротив. Помялся, потом достал из пакета банку варенья.
— Мама передала.
Марина посмотрела на банку, потом на мужа.
— И ради этого ты приехал?
— Нет, — Олег провёл рукой по лицу. — Я приехал, потому что... Марина, я не знал, что ты так всё это воспринимаешь.
— Серьёзно? Ты не знал?
— Ну... я думал, ты преувеличиваешь. Мама же просто... она такая. Она заботится.
— Олег, она не заботится. Она контролирует. Всё. Тебя, меня, нашу жизнь.
— Она просто одинокая пожилая женщина!
— И что? Поэтому у неё есть право вмешиваться во всё?
Олег молчал. Барабанил пальцами по столу — этот нервный тик выдавал его волнение.
— Я разговаривал с ней, — сказал он наконец. — После того как ты уехала. Сказал, что она перегибает.
— И?
— Она плакала. Говорила, что старалась для нас, а мы неблагодарные. Что она всю жизнь мне посвятила, а я...
— И ты, конечно, начал её утешать, — закончила Марина. — Говорить, что всё хорошо, что я просто устала, что у меня характер сложный.
Олег вздрогнул. Значит, так и было.
— Знаешь, — Марина встала, — я не хочу больше об этом говорить. Я устала. И не от работы. От всего этого. От бесконечной борьбы за право просто жить.
Она пошла в спальню. Олег окликнул:
— Марин, подожди. Что нам теперь делать?
Она обернулась:
— Не знаю, Олег. Правда не знаю. Может, тебе пора решить, с кем ты — с мамой или со мной. Потому что и там, и там одновременно не получается.
Дверь спальни закрылась тихо. Олег остался на кухне, глядя на банку варенья. Яблочное. Мама всегда варила лучшее яблочное варенье. Только вот почему-то сейчас оно казалось ему горьким.