Сырой, пронизывающий до костей декабрьский воздух настойчиво пробирался под старое, видавшее виды пальто, которое было велико Шуре размера на два. Девушка постаралась ещё плотнее, до самого носа, закутаться в бабкины изношенные пуховые платки, пахнущие нафталином и сыростью. Снег, едва успев припорошить грязную обочину и серый асфальт, мгновенно таял, превращаясь в слякоть. Ноги в дешёвых, безнадёжно прохудившихся сапогах на тонкой подошве давно заледенели и потеряли чувствительность, но уйти с «поста» было нельзя. Это было равносильно приговору.
Бабуля утром, провожая её тяжёлым взглядом, ясно дала понять: без выручки домой лучше не возвращаться. В её голосе звучала та стальная нотка, от которой у Шуры с детства холодело внутри.
Девушка дрожащими от холода руками поправила на шаткой широкой доске, заменяющей прилавок, аккуратную пирамиду из банок. Квашеная капуста, огурчики, соленья — всё это стояло, как последний бастион надежды. На парковку элитного супермаркета то и дело въезжали и выезжали дорогие иномарки, хищно поблёскивая отполированными боками в свете уличных фонарей. Этот мир роскоши и тепла был так близко, но для Шуры он был недосягаем, словно другая галактика.
Роковая встреча на парковке
Шура заприметила его сразу. Представительный мужчина в дорогом кашемировом пальто песочного цвета. Он явно спешил, почти бежал. Волевой подбородок, уверенная, хозяйская походка, часы на запястье, стоимость которых, наверное, равнялась бюджету всего их посёлка за год. Шура, набравшись смелости и преодолевая внутренний зажим, негромко окликнула его, когда тот проходил мимо.
— Дяденька, купите... Капустка домашняя, хрустящая, огурчики малосольные... — голос её сорвался, прозвучав жалко и тихо.
Богач даже не повернул головы. Он прошёл мимо, что-то нервно и раздражённо выспрашивая у собеседника по телефону, прижатому к уху плечом. — Я сказал, делайте что хотите, но показатели должны быть сегодня! — донеслось до Шуры.
Он вдруг ускорился, подбежал к массивному черному автомобилю, припаркованному неподалёку, рывком распахнул дверь, хлопнул ею и тут же завёл двигатель. Мощный зверь под капотом зарычал. Машина резко, без предупреждения, вырулила с парковочного места и на высокой скорости покатилась задом — прямо на испугавшуюся торговку.
Шура даже вскрикнуть не успела. Время словно замедлилось. Она только лишь зажмурилась, инстинктивно втягивая голову в плечи в ожидании удара, который должен был положить конец её мучениям.
Раздался противный, скрежещущий хруст раздавленного стекла. Лицо обдало горячей, удушливой волной выхлопных газов. Солёный рассол брызнул во все стороны, как шрапнель, и обильно окатил подол её старого пальто и дырявые сапоги. Торговка, потеряв равновесие от толчка бампером, неловко взмахнула руками и повалилась навзничь, увлекая за собой свою шатающуюся табуретку.
Открыв глаза через несколько секунд, Шура увидела страшное. Её пирамида из банок, её единственный шанс на спокойный вечер без скандалов, исчезла. Она погибла под огромным протектором колеса, превратившись в грязное месиво из стекла, капусты и грязи.
Водитель выскочил из машины, будто ошпаренный. Его лицо было мертвенно-бледным, а движения — порывистыми и дёрганными, совсем не такими уверенными, как минуту назад. Он в два прыжка подскочил к багажнику, метнул испуганный взгляд на бампер, затем на растекавшуюся жижу из битого стекла и передавленных огурцов под колёсами и, наконец, уставился на Шуру.
Та лежала на спине на мокром асфальте, не в силах пошевелиться от шока, выставив руки вперёд, будто защищаясь от неминуемой расправы.
— Куда ты лезешь под колёса?! Жить надоело?! — сорвавшимся на фальцет голосом выкрикнул он, нависая над ней грозовой тучей.
— Я... я... — только и смогла выдавить перепуганная насмерть девушка. Она с трудом, опираясь на локти, начала подниматься. Колени дрожали так, что стоять было почти невозможно.
Мужчина, немного придя в себя, лихорадочно похлопал себя по карманам пальто, вытащил кожаный бумажник и торопливо заглянул в него. — Чёрт... Налички нет, — он говорил быстро, глотая окончания слов, словно за ним гнались. — Слушай, мне некогда. В банкомат не поеду, не успеваю, у меня счёт на минуты. На, держи мою визитку. Тут адрес офиса и дома, завтра придёшь, я всё оплачу. Слышишь? Всё до копейки.
Он протянул ей глянцевый прямоугольник с золотым тиснением. Но Шура только насупилась, сжала губы и визитку брать не стала. Для неё эта бумажка не стоила ничего. Бабушке визитку в суп не положишь.
— У меня телефона нет, и читать я этот адрес не умею, я города не знаю... — жалостливо, почти шёпотом заговорила она, и её голос предательски задрожал от подступающих слёз безысходности. — Бабуля меня убьёт, если я пустая приду. Вы же всё испортили... всё разбили... Это были последние заготовки...
Неожиданное решение
Мужчина на мгновение замер. Он вглядывался в её распухшие от слёз красные глаза, в лицо, замотанное в несколько слоёв ветхих платков, в её жалкую фигуру. На какое-то мгновение он выглядел так, будто колебался перед сложнейшим выбором, боролся сам с собой. А потом, взглянув на часы, принял какое-то отчаянное решение.
Он схватил её за локоть — крепко, но не больно — и потащил к пассажирской двери. — Садись! Давай, живее! Некогда мне тут с тобой дискуссии разводить! — Куда?! Я не поеду! — упиралась Шура. — Садись, я сказал! Я всё оплачу, но сейчас ты едешь со мной. Я не могу тебя тут бросить, но и ждать не могу!
Он буквально запихнул её в салон, пахнущий дорогой кожей и парфюмом. Запрыгнув за руль, он обернулся, уже включая передачу. — Звать-то тебя как? Замарашка? Чтобы я хоть знал, как к тебе обращаться. — Шура! — дрожащим голосом, поддавшись его бешеной энергетике и спешке, почти выкрикнула она и вжалась в мягкую спинку сиденья, стараясь занимать как можно меньше места. — Кирилл Борисович. Сиди тихо и ничего не трогай. Приедем — решим, что с тобой делать.
Он резко, до пола, нажал на газ. Шура услышала, как затрещал под тяжёлым колесом её старый табурет — последний свидетель её прежней жизни. Машина сорвалась с места и пулей вылетела с парковки.
Они летели по шоссе, агрессивно обгоняя поток. Шура сидела, озираясь, как затравленный зверёк, и боясь пошевелиться, чтобы не испачкать светлую обивку своим грязным пальто. Вскоре они свернули с трассы, пропетляли по элитному посёлку и оказались перед высоким кованым ограждением. Ворота открылись автоматически.
Заглушив двигатель у парадного входа, мужчина выскочил и крикнул: — Не отставай! Бегом!
Они почти бегом вошли в просторный холл большого современного дома. Здесь было тепло, светло и пахло по-домашнему чем-то вкусным — ванилью и выпечкой. Навстречу им выбежала встревоженная пожилая женщина в аккуратном фартуке. Видимо, домработница. Её доброе лицо было перекошено от испуга.
— Кирилл Борисович, слава богу, что вы приехали! — запричитала она, захлёбываясь словами и теребя край фартука. — Лизоньке совсем худо! Я уже не знаю, что делать! Мужчина, даже не снимая пальто и не разуваясь, бросился вверх по лестнице с широкими деревянными ступенями. Шура, которой было приказано не отставать, прилежно семенила за ним, оставляя на идеальном паркете мокрые следы.
Битва за жизнь в детской
В детской комнате, заставленной дорогими игрушками, кукольными домиками и плюшевыми медведями, на широкой кровати лежала девочка лет десяти. Она была бледной, как полотно, а губы приобрели пугающий синеватый оттенок. Глаза были полузакрыты. Рядом с ней на коленях стояла молодая женщина в медицинской форме — сиделка. Она трясущимися руками протирала лицо девочки влажной салфеткой, но в её движениях была только паника. На тумбочке хаотично стояло несколько открытых флаконов с лекарствами.
— Я... я не знаю, как так вышло... — Сиделка обернулась к вбежавшим, её глаза бегали. — Что ты ей дала?! — прорычал Кирилл Борисович, подлетая к кровати и хватая сиделку за плечо так, что та вскрикнула. — Ты же профессионал! У тебя же диплом, рекомендации! — Я... я перепутала... Флаконы похожи... — заикаясь, выдавила женщина, отшатываясь. — Я уже вызвала скорую... Они едут...
Хозяин дома лихорадочно схватил телефон, руки его дрожали. — Да где вы, чёрт вас дери?! Ребёнок уже почти не отвечает! Быстрее! Адрес тот же! — Он кричал в трубку, потом отшвырнул телефон на диван и заметался по комнате, то и дело склоняясь над дочерью. — Скорая уже едет... Потерпи, Лизонька, потерпи, солнышко... Папа здесь...
Кто-то толкнул Шуру в спину, и девушка решилась зайти вглубь комнаты. Взгляд её упал на флакон с яркой этикеткой, потом на сиделку, которая только и могла, что мелко дрожать, отползая в угол. «Траванулась...» — промелькнула четкая, холодная мысль. И тут же в памяти всплыло, как строгая бабуля, не церемонясь, лечила её саму, когда маленькая Шура наглоталась каких-то ягод в лесу, перепутав их с черникой. Бабка тогда действовала жёстко, но это спасло жизнь.
— Воды! — звонко, перекрывая панику Кирилла Борисовича, крикнула Шура. Её голос, обычно тихий, сейчас звенел сталью.
Она резко обернулась к застывшей в дверях домработнице: — Воды несите! Тёплой! Много! Соли в неё бросьте или марганцовки, если есть! И таз! Живо! Домработница, охнув и получив команду, тут же исчезла и через минуту, проявляя чудеса скорости, вернулась с огромным кувшином и эмалированным тазом.
— Отойдите, дяденька! — Замарашка бесцеремонно отодвинула опешившего мужчину плечом. В этот момент для неё не существовало ни его миллионов, ни его статуса. Была только умирающая девочка.
Следующие десять минут превратились в борьбу за жизнь. Девушка действовала уверенно, жёстко, а все остальные — хозяин, сиделка, домработница — лишь остолбенело пялились на неё в испуге. Шура приподняла Лизу и, крепко придерживая её голову, начала поить. Девочка вяло сопротивлялась, хныкала, пыталась отвернуться, но Шура была непреклонна. — Ну же, милая, глотай... Ещё капельку... Надо, — приговаривала она ровным, гипнотизирующим голосом.
Весь мир вокруг неё исчез. Лишь это бледное девичье мертвенное личико и судорожные глотки. Когда кувшин опустел, Шура наклонила девочку над тазом и, пока никто не успел что-либо предпринять или возразить, решительно вставила два пальца ей глубоко в рот, надавив на корень языка.
Девочку вывернуло раз, другой. Сиделка отвернулась, закрыв лицо руками, не в силах смотреть. Кирилл Борисович осел на стул, закрыв глаза, боясь пошевелиться и спугнуть надежду. Процедуру пришлось повторить ещё раз, пока из горла не стала выходить почти чистая вода. Лиза вскрикнула последний раз, глубоко вздохнула и обмякла на руках у Шуры. Пугающая синева и бледность постепенно начали отступать. Через несколько минут напряжённого ожидания щёки порозовели, а дыхание стало глубже и ровнее. Кризис миновал.
«Вы свободны. Навсегда»
В этот момент в холле послышались тяжёлые шаги, топот и громкие голоса врачей. Хозяин дома вскочил со стула, словно очнувшись от кошмара. Пожилой фельдшер скорой помощи, войдя в детскую, быстро, профессиональным взглядом оценил обстановку: вялая, но розовая девочка в постели, открытые флаконы с таблетками, пустой кувшин в руках странной замарашки, наполненный таз.
Он осмотрел Лизу, проверил пульс, послушал сердце и обернулся к отцу. — Кто проводил промывание? — спросил он строго, поправляя очки. — Она... — Кирилл Борисович указал дрожащей рукой на Шуру.
Фельдшер удивлённо окинул взглядом нелепый наряд девушки, резко контрастирующий с окружающей «чистенькой» и богатой обстановкой, но в глазах его мелькнуло уважение. — Молодец. Всё правильно сделала. Грамотно. Если бы ждали нас, могли бы и не успеть, пробки на въезде жуткие. Препарат тяжёлый, токсичный. Ещё полчаса — и почки бы отказали, а так... легко отделались. Сейчас укол сделаем, сорбент дадим, и пусть отдыхает.
Кирилл Борисович снова медленно опустился на стул. Он перевёл взгляд с дочери на оборванку. Та стояла, прижимая к себе пустой кувшин, как щит, и часто моргала. Адреналин отпускал, и её начинало трясти.
Фельдшер, сделав необходимые процедуры и заполнив бумаги, вышел. Хозяин дома сидел, не сводя глаз с дочери. Его лицо, несколько минут назад искажённое паникой, теперь казалось застывшей гипсовой маской.
Сиделка сделала робкий шаг вперёд, пытаясь оправдаться: — Кирилл Борисович, я ведь не со зла... Флаконы действительно стояли рядом... А свет тусклый... Я так испугалась, когда поняла...
Мужчина медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его взгляд был холодным и пустым, что пугало гораздо сильнее, чем крик. — Вы свободны, — произнёс он глухо, но так, что в комнате стало морозно. — Уходите. Чтобы через пять минут вашего духа здесь не было. И молитесь, чтобы я не подал на вас в суд и не лишил лицензии. Вон.
Женщина, всхлипнув, закрыла лицо руками и почти выбежала из детской. Кирилл Борисович закрыл лицо ладонями. Только сейчас его начало бить крупной дрожью — запоздалая реакция на пережитый ужас.
Домработница, Галина Васильевна, мягко коснулась плеча Шуры. — Пойдём, деточка... Пойдём со мной. Раздеться тебе надо, в порядок себя привести. Да и поесть не мешало бы, ты же прозрачная вся.
Новая роль Шуры
В прихожей, где добрая женщина помогала стянуть промокшее грязное тряпье с гостьи, появился Кирилл Борисович. Его телефон в кармане снова разрывался от звонков. Он нервно взглянул на часы.
— Галина Васильевна, слушайте меня внимательно, — он говорил отрывисто, возвращаясь в свой деловой ритм. — Я не могу пропустить сегодняшний день. У меня ряд встреч с инвесторами, которые нельзя отменить, иначе я потеряю бизнес. Вы остаётесь за главную. Но не беспокойтесь, за домом я присматриваю. По камерам всё вижу прямо с телефона, охрана поселка предупреждена.
Он коротко кивнул в сторону съёжившейся Шуры. — Присмотрите за Александрой. Отведите в ванную, пусть отмоется. Найдите ей что-нибудь из чистой одежды, накормите. Дождитесь моего возвращения. Вечером я сам во всём разберусь и отблагодарю её. Если что — сразу звоните.
Он уже на ходу застёгивал пальто, на секунду задержавшись взглядом на оборванке. Во взгляде было что-то новое — смесь любопытства и благодарности. Хлопнула тяжёлая входная дверь.
Шура осталась стоять посреди чужого роскошного дома. — Ну что застыла, горемычная? — ласково проговорила домработница. — Пойдём, пока Лизонька спит. Нам с тобой надо тебя в порядок привести. Ишь, как дрожишь вся.
Гостье отвели уютную ванную на первом этаже, дали пушистое полотенце и халат. Для девушки это место показалось раем. Она сидела в настоящей ванне, полной густой ароматной пены. Горячая вода постепенно вымывала из тела застарелую грязь, холод рынка и липкий страх, который преследовал её постоянно. Она смотрела на свои красные, натруженные руки с обломанными ногтями и не верила, что вся эта благодать происходит с ней на самом деле.
Через полчаса, переодетая в чистую мягкую одежду (вещи покойной хозяйки, которые были ей чуть великоваты, но пахли лавандой), Шура сидела на кухне. Галина Васильевна поставила перед ней тарелку с горячим куриным супом и огромную кружку чая с мёдом.
— Худющая какая... Ешь, давай. Ты сегодня такое дело сделала... Кирилл Борисович, он ведь человек неплохой, — начала рассказывать домработница, присев рядом. — Просто горе его подкосило. Как жену потерял два года назад в аварии, так только этой крохой и дышит. Боится за неё до ужаса. А эта сиделка... — она махнула рукой с презрением. — Глаза б мои её не видели. С дипломами пришла, гонору много, а сердца и ума ни на грош. Только в телефоне и сидела.
Шура ела быстро, жадно, но старалась делать это аккуратно. В голове крутились слова хозяина про камеры. Она заметила их кое-где в углах под потолком — маленькие чёрные глазки — и чувствовала себя немного неуютно, зная, что за ней могут наблюдать.
Остаток дня Шура провела в комнате у Лизы, когда та проснулась. Девочка оказалась удивительно смышлёной, но одинокой. Они о чём-то болтали. Шура всё удивлялась изобилию игрушек, которых хватило бы на весь детский дом, а девочке, напротив, хотелось больше живых историй. — Расскажи что-нибудь про настоящую жизнь, только не из книжки, — просила Лиза, глядя на спасительницу большими глазами. — Там, снаружи, всё так страшно, как папа говорит?
Шура вздохнула, погладив рукой нереально пушистый плед. — Была у нас на рынке собачонка по прозвищу Телогрейка... — начала она тихую сказку о своей реальности.
Около полуночи вернулся хозяин. Он долго стоял у кровати дочери, слушая её ровное дыхание, а потом попросил Шуру остаться ещё на пару дней, пока он не найдёт новую сиделку. — Я заплачу тройную цену. Просто побудь с ней. Она тебе доверяет, — попросил он, и в его голосе уже не было того высокомерия. Шура согласилась. Ей некуда было спешить, кроме как к побоям бабули.
Вторжение
На следующий день, около четырёх часов дня, за окном уже по-зимнему быстро темнело. Шура читала Лизе книгу в детской, когда внизу раздался странный шум. Сначала удар. Громкий, гулкий, будто чем-то тяжёлым ударили во входную дверь. Потом звон разбитого стекла. Шура вздрогнула.
— Что это? — испуганно спросила Лиза, прижимаясь к девушке. — Тихо. Сиди тут, — скомандовала Шура, чувствуя, как сердце падает в пятки.
Она осторожно выглянула на лестницу и замерла, вцепившись в перила до побелевших костяшек. В холле, озираясь по сторонам с жадным, хищным восторгом, стояли дядя Витя и двое его сыновей-переростков, её двоюродных братьев. Грубые, небритые, в грязных куртках, они смотрелись чужеродными элементами в этом храме чистоты.
— Вот это я понимаю, люди живут! — дядя Витя смачно сплюнул прямо на дорогой персидский ковёр и коротким жестом указал сыновьям на домработницу, которая в ужасе прижалась к стене. — А ну, берите эту клушу! Вяжите к стулу на кухне, суньте в рот тряпку, чтоб не визжала! Галина Васильевна охнула, когда один из парней грубо перехватил её руки.
Но самое страшное было позади. Из-за широкой спины Виктора, постукивая своей неизменной палкой, появилась бабуля. Её цепкий, сканирующий взгляд хищной птицы мгновенно устремился на верх лестницы, где замерла Шура. — А вот ты где, внученька! — проскрипела старуха, и на её тонких губах заиграла змеиная улыбка. — Хорошее место присмотрела, жирное! Молодец, Шурка! Не зря я тебя на точку погнала, ох не зря. На такой адрес нас навела!
Шура поняла: они следили. Скорее всего, кто-то из братьев видел, как она садилась в машину, и они просто поехали следом или «пробили» номера. Для её семьи, промышлявшей мелким криминалом и воровством, это не было проблемой.
— Давайте, мальчики, живенько выносите технику в машину, ищите сейф. А ты, Егоза, — бабка ткнула палкой в сторону Шуры, — спускайся и показывай, где хозяин золотишко и драгоценности прячет. Мы знаем, он богатый. — Уходите... — голос Шуры дрожал, но она не сдвинулась с места. — Уходите отсюда! Сейчас же! Здесь нет ничего вашего! — Ах ты шкура! — выплюнула старуха, её лицо исказилось злобой. — Против семьи пошла?! Забыла, кто тебя кормил?! Витька! Тащи её сюда! И девчонку ту, хозяйскую, тоже бери — пригодится как гарантия!
Шура среагировала мгновенно. Она метнулась назад в детскую, где стояла перепуганная Лиза. — В гардеробную! Быстро! Запрись изнутри и не выходи, пока я не скажу! — крикнула она девочке, заталкивая её в маленькую комнатку для одежды. Сама же Шура захлопнула массивную дубовую дверь детской и повернула защёлку ровно за секунду до того, как в неё с той стороны всем телом врезался дядя Витя.
— Открывай, дрянь! Хуже будет! — ревел он, колотя в дверь ногами. Дерево трещало, но держалось.
Осада и развязка
Шура знала, что дверь долго не выдержит. Она схватила тяжёлый стул и подперла ручку. Потом, вспомнив слова Кирилла про камеры, она подбежала к одной из них, установленной на книжном шкафу, и начала махать руками, беззвучно крича: «Помогите!».
В это время внизу слышался звон бьющейся посуды, крики братьев, которые крушили гостиную, срывая со стен плазменные панели и набивая карманы всем, что блестело. — Ломайте дверь! — визжала снизу бабка. — Девчонку мне дайте, я из неё дурь-то выбью!
Удар. Ещё удар. Петли двери в детскую начали подаваться. Шура схватила тяжёлую бронзовую статуэтку лошади с камина. Если они войдут, она будет драться. За себя. За Лизу. За ту новую жизнь, которую ей показали на один день.
Треск разрываемого дерева был оглушительным. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился потный, красный от натуги дядя Витя с монтировкой в руке. За ним маячили ухмыляющиеся рожи кузенов. — Ну всё, племянница, кончились твои танцы, — прохрипел он, шагая к ней.
Шура замахнулась статуэткой: — Не подходи! Убью! — Ишь ты, смелая какая! — захохотал он.
И в этот момент дом сотрясся от нового звука. Это был вой сирен. Не одной, а десятка. Звук нарастал стремительно, заполняя всё пространство. Через секунду во дворе вспыхнули красно-синие огни, разрезая темноту. Раздался усиленный мегафоном голос: — Всем оставаться на местах! Здание окружено! Бросить оружие и лечь на пол! Работает спецназ!
Витя замер с поднятой монтировкой. Улыбка сползла с его лица, сменившись животным ужасом. Он метнулся к окну — двор был заполнен людьми в черном камуфляже и с автоматами. Ворота были снесены броневиком «Тигра».
Оказалось, Кирилл Борисович не соврал. Он действительно наблюдал. Как только на его телефоне во время совещания всплыло уведомление о движении и он увидел на экране чужаков, избивающих домработницу, он нажал «тревожную кнопку» высшего приоритета. Его служба безопасности и полиция прилетели быстрее ветра.
Через минуту в комнату ворвались бойцы спецназа. Дядю Витю уложили лицом в пол так быстро, что он даже не успел пикнуть. Братьев скрутили внизу. Бабку, которая пыталась спрятать серебряные ложки в свои бездонные карманы, вежливо, но твёрдо вывели под руки.
Когда всё стихло, в комнату влетел бледный Кирилл Борисович. — Лиза! Саша! Лиза выскочила из гардеробной и с плачем бросилась отцу на шею. Шура стояла у стены, всё ещё сжимая статуэтку, и не могла поверить, что всё закончилось.
Финал
Родственников увезли. Их ждал долгий срок за разбойное нападение, проникновение и угрозу убийством. Камеры записали всё — каждое слово, каждый удар. Отвертеться им было невозможно.
Спустя час, когда полиция закончила осмотр, Кирилл Борисович зашёл на кухню, где Шура и Галина Васильевна пили успокаивающий чай. Он сел напротив девушки, взял её ладонь в свои руки и посмотрел ей в глаза. — Спасибо, — сказал он просто. — Ты спасла мою дочь дважды за два дня. И защитила мой дом. — Они... они моя семья... были... — прошептала Шура, чувствуя стыд. — Семья — это не те, кто одной крови, Саша. Семья — это те, кто за тебя горой, — твёрдо ответил мужчина. — Тебе некуда возвращаться. Да я тебя и не отпущу.
Шура осталась в особняке. Сначала как няня и компаньонка для Лизы, а потом... Потом Кирилл помог ей с документами, нанял репетиторов, чтобы она закончила школу, которую бросила из-за рынка. Прошло три года. Шура теперь студентка медицинского колледжа — тот случай с отравлением определил её судьбу. Она больше не боится холода и голода. Но каждую зиму она просит водителя остановить машину у старого рынка, покупает у замерзших бабушек все соленья, что есть, и раздаёт их нуждающимся.
А банки с огурцами в этом доме теперь открывает только Кирилл Борисович, шутливо приговаривая: «Осторожно, это стратегический запас, он может изменить жизнь!».
Если эта история тронула ваше сердце, поставьте лайк! Как вы думаете, правильно ли поступил Кирилл, так жестко наказав родственников Шуры, или родную кровь нужно прощать? Напишите своё мнение в комментариях — давайте обсудим!