Наташа познакомилась с компанией на станции. Пиво, хохот, кто-то притащил гитару. К ночи все переместились на её дачу – старенький домик на шесть соток, доставшийся от бабки. Пятилетняя Соня спала в соседней комнате, натянув одеяло до подбородка. Музыка гремела до рассвета. Утром Наташа уехала с новыми друзьями на шашлыки в соседнюю деревню. Дочь она вспомнила через два дня.
***
Зинаида Петровна всю жизнь вставала в пять утра. Привычка осталась с молодости – когда работала дояркой в совхозе, потом когда растила троих сыновей, потом когда сыновья разъехались, а они с Иваном Фёдоровичем остались вдвоём в большом деревенском доме. Вставала, топила печь летом – чтобы пироги к завтраку. Месила тесто. Руки сами помнили движения: обмять, подождать, снова обмять.
В то июльское утро она вышла за водой и услышала странный звук. Тихий, тонкий, как будто щеночек скулит. Звук шёл от соседской дачи – той, где позавчера до трёх ночи орала музыка.
– Ваня, – позвала она мужа. – Поди сюда. Слышишь?
Иван Фёдорович вышел на крыльцо, прислушался. Потом молча взял топор и пошёл к соседскому дому.
Дверь была заперта снаружи – кто-то накинул щеколду и ушёл. Иван Фёдорович сорвал её одним движением. В сенях пахло кислым, душным, нежилым. На полу у двери сидела девочка лет пяти. Тонкие косички растрепались, платье было мокрым. Она уже не плакала – только всхлипывала, механически, как будто разучилась останавливаться.
– Господи, – выдохнула Зинаида Петровна. – Это чья ж?
Девочка подняла глаза. Огромные, серые, испуганные.
– Мама уехала, – сказала она. – И забыла вернуться.
Соню отмыли в большом эмалированном тазу – том самом, в котором Зинаида Петровна когда-то купала своих мальчишек. Вода была тёплая, пахла ромашкой. Девочка сидела смирно, не шевелилась, только вздрагивала, когда Зинаида Петровна касалась её плеч.
– Ты когда ела-то последний раз? – спросила та.
Соня не ответила. Она не знала. Там, на даче, был хлеб на столе, она его съела в первый день. Потом пила воду из-под крана. Потом вода кончилась – кран перестал работать. Потом она просто плакала и ждала, но никто не приходил.
Зинаида Петровна вытащила её из таза, закутала в старое махровое полотенце.
– Иди-ка сюда, – сказала она. – Пироги ещё тёплые.
Соня съела три пирога с капустой. Потом ещё один – с яблоками. Зинаида Петровна смотрела на неё и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не жалость. Что-то другое. Что-то, что она думала, уже забыла – после того, как сыновья выросли и уехали.
– Как тебя зовут, маленькая?
– Соня.
– А маму твою как?
– Наташа.
Иван Фёдорович стоял в дверях, сложив руки на груди.
– В милицию надо, – сказал он. – Заявить.
Зинаида Петровна кивнула. Но сначала уложила Соню спать – на диване в большой комнате, под лоскутным одеялом, которое сама шила тридцать лет назад. Девочка уснула мгновенно, свернувшись калачиком, прижав к груди кулачки.
– Двое суток одна просидела, – негромко сказал Иван Фёдорович. – В запертом доме. Пять лет ребёнку.
Зинаида Петровна не ответила. Она стояла над диваном и смотрела, как дышит эта чужая девочка. Маленькая. Брошенная. Ничья.
***
Наташа объявилась к вечеру. Приехала на попутке, помятая, с синяками под глазами. Ввалилась в дом Беловых без стука.
– Соня моя где? Мне сказали, у вас.
Зинаида Петровна выпрямилась. Она как раз учила Соню лепить вареники – девочка старательно защипывала края, высунув язык от усердия.
– Тут, – сказала Зинаида Петровна. – Жива. Здорова. Не благодаря тебе.
– А чего ты мне тыкаешь? – вскинулась Наташа. – Я мать, между прочим.
– Мать, – повторила Зинаида Петровна. Слово прозвучало как ругательство. – Ребёнка на двое суток в запертом доме оставила. Мать.
Наташа дёрнула плечом.
– Да я Лёхе сказала за ней присмотреть. Он обещал. Я чего, виновата, что он свалил?
Соня сидела за столом, не поднимая глаз. Руки в муке. Вареник в ладонях – недолепленный, кривой.
– Собирайся, – бросила ей мать. – Поехали домой.
Соня медленно положила вареник на стол. Посмотрела на Зинаиду Петровну. В серых глазах не было слёз – только какая-то взрослая, неправильная для пятилетнего ребёнка тоска.
– Спасибо, – сказала она тихо.
Зинаида Петровна присела перед ней на корточки. Взяла её ладошки – маленькие, в муке – в свои, большие, натруженные.
– Ты приходи, если что, – сказала она. – Слышишь? Приходи просто так. У нас всегда пироги.
Соня кивнула. И ушла с матерью.
***
Она пришла через неделю. Постучала в калитку, встала на пороге – в том же платье, только уже чистом.
– Можно к вам? – спросила. – Мама спит.
Зинаида Петровна молча посторонилась, впуская её в дом.
С того дня повелось. Наташа гуляла – Соня приходила к Беловым. Ночевала ли мать дома – Соня всё равно прибегала утром, к пирогам. Зинаида Петровна учила её месить тесто, полоть грядки, вышивать крестиком. Иван Фёдорович мастерил с ней скворечник, показывал, как точить ножи, брал с собой на рыбалку.
– Зачем тебе чужой ребёнок? – спрашивали соседи.
Зинаида Петровна пожимала плечами.
– А она не чужая.
Соня и правда стала своей. Незаметно, исподволь. Она знала, где в доме Беловых лежат ложки. Знала, что Иван Фёдорович любит чай с молоком, а Зинаида Петровна – без. Знала, что по воскресеньям пекут шарлотку, а по средам – хлеб. У неё появилась своя чашка – синяя, с отколотым краем. Своя подушка – в комнате, где раньше жил младший сын Беловых.
– Ты теперь тут живёшь? – спросила как-то Наташа, заглянувшая за дочерью после очередного загула.
Соня покачала головой.
– Нет. Я просто в гости.
Но обе знали, что это неправда.
***
Дима приехал в июне, когда Соне было шесть. Внук Беловых – сын их среднего, который жил в Москве и появлялся в деревне раз в год, на неделю. Привозил Диму на всё лето, оставлял у стариков. Диме тоже было шесть – они с Соней родились в один год, только он весной, а она осенью.
– Это кто? – спросил Дима, глядя на Соню, которая сидела на крыльце и чистила горох.
– Соня, – сказала Зинаида Петровна. – Соседская девочка. Ты с ней дружи.
Дима скривился. Дружить с девчонками он не собирался. Но к вечеру они уже вместе строили шалаш в малиннике. К концу недели – ловили головастиков в пруду. К концу лета Дима заявил, что Соня – нормальная, хоть и девчонка.
Так началось их общее детство.
Каждый июнь Дима приезжал в деревню. Каждый июнь Соня ждала его – считала дни, вычёркивала в календаре. Они росли вместе, хотя виделись только летом. Вместе строили плоты и запускали их по речке. Вместе воровали яблоки у соседа-агронома. Вместе сидели на крыше сарая и смотрели на звёзды.
– Ты почему всё время здесь? – спросил однажды Дима. Им было по двенадцать.
Соня пожала плечами.
– Дома плохо.
– Мать пьёт?
– Угу.
Дима помолчал. Потом сказал:
– Ну и живи тут. Бабушка с дедом только рады.
– Я и так живу, – ответила Соня. – Почти.
***
Наташа с годами не менялась. Менялись только мужчины вокруг неё – каждые несколько месяцев появлялся кто-то новый. Дядя Лёша, дядя Серёжа, дядя Костик. Они приносили водку, шумели ночами, иногда оставались на неделю, иногда исчезали к утру. Соня научилась определять их по звукам: если на кухне гремит посуда – значит, мать нашла нового кавалера. Если тихо – значит, очередной ушёл.
– Ты когда уже замуж выйдешь? – спрашивала Наташа, когда Соне было тринадцать. – Я в твоём возрасте уже с парнями гуляла.
Соня промолчала. Она делала уроки за кухонным столом, при свете единственной лампочки. Мать стояла у плиты, жарила яичницу – пьяная, растрёпанная, в халате, который был ей велик.
– Скучная ты, Сонька, – вздохнула Наташа. – Вся в отца. Тот тоже зануда был.
– Какой отец? – спросила Соня.
Наташа махнула рукой.
– А бес его знает. Я и не помню уже.
Соня закрыла тетрадь. Собрала учебники в рюкзак. Вышла из дома.
У Беловых пахло тестом – Зинаида Петровна пекла хлеб. Иван Фёдорович сидел у печи, читал газету. Всё было как всегда. Как должно быть.
– Чаю? – спросила Зинаида Петровна.
Соня кивнула.
Она не плакала. Разучилась давно, ещё тогда, в запертом доме. Но в горле стоял комок, который никак не желал рассасываться.
– Баб Зин, – сказала она вдруг. – А можно я у вас поживу? Совсем.
Зинаида Петровна поставила перед ней чашку. Присела рядом. Взяла её руку – уже не детскую, но ещё не взрослую.
– Можно, – сказала она. – Давно уже нужно было.
Соня переехала той же осенью, когда ей исполнилось четырнадцать.
Официально она «присматривала за стариками». Неофициально – просто была дома. Наташа не возражала: меньше забот, больше свободы. Иногда заглядывала – одолжить денег или попросить Соню сходить в магазин.
– Мать всё-таки, – говорила она, когда Соня отказывала. – Могла бы помочь.
Соня вздыхала. Давала денег – немного, из тех, что зарабатывала, помогая соседям с огородами. Наташа брала, уходила. Не благодарила.
– Зря ты ей даёшь, – говорил Иван Фёдорович. – Пропьёт ведь.
– Знаю, – отвечала Соня. – Но она же… она же всё равно мама.
Зинаида Петровна качала головой. Но ничего не говорила.
***
Соня росла. Тихая, серьёзная, непохожая на свои годы. Пока сверстницы красились и бегали на дискотеки, она читала книги, помогала по дому, возилась с рассадой. Учителя говорили: золотая девочка, таких поискать. Одноклассники не понимали её.
– Ты чего такая? – спрашивали.
Соня пожимала плечами. Не объясняла.
Она была такая, потому что знала, какой не хочет быть. Каждый день видела перед собой пример – как не надо. Слышала пьяный смех матери за стеной, видела её опухшее лицо по утрам, убирала бутылки из-под стола. И каждый день выбирала противоположное.
Мать жила сегодняшним днём – Соня планировала на годы вперёд.
Мать тратила последние деньги на выпивку – Соня откладывала каждую копейку.
Мать меняла мужчин как перчатки – Соня вообще не смотрела на мальчиков.
Мать никогда не извинялась – Соня научилась признавать ошибки.
Мать забывала обо всём на свете ради веселья – Соня ничего не забывала.
Особенно – те два дня в запертом доме.
***
Дима приезжал каждое лето. Единственное, что не менялось в её жизни – кроме Зинаиды Петровны и Ивана Фёдоровича. Он взрослел, вытягивался, из нескладного мальчишки превращался в высокого парня. Но оставался собой – шумным, смешливым, немного бестолковым. Полной противоположностью Сони.
– Ты слишком серьёзная, – говорил он. – Тебе надо расслабиться.
– Мне нормально, – отвечала Соня.
Но рядом с ним действительно становилось легче. Он умел смешить. Умел вытаскивать её из раздумий, заставлять улыбаться. Умел просто быть рядом – не требуя ничего взамен.
Когда им было по шестнадцать, они впервые поссорились. Из-за ерунды – Дима хотел ехать на озеро, Соня должна была помогать Зинаиде Петровне с заготовками. Он обиделся, уехал один. Соня осталась, резала огурцы для засолки и чувствовала, как внутри что-то саднит.
– Он вернётся, – сказала Зинаида Петровна, не поднимая глаз от банки.
– Я знаю.
– Ты за него боишься.
Соня замерла с ножом в руке.
– Нет.
– Сонечка, – Зинаида Петровна отложила банку, посмотрела на неё своими выцветшими голубыми глазами. – Я старая. Но не слепая.
Соня опустила взгляд. Огурцы в тазу, пупырчатые, зелёные, пахнущие укропом. Она вдруг подумала, что знает этот запах всю жизнь. Что этот дом – с его скрипучими половицами, с геранью на окнах, с тиканьем ходиков в прихожей – стал для неё роднее любого другого места.
– Я не знаю, что делать, – сказала она негромко.
– А ничего не делать. Само придёт. Когда время настанет.
Дима вернулся вечером. Мокрый, грязный, виноватый.
– Прости, – сказал с порога. – Дурак был.
Соня кивнула. Подала ему полотенце.
– Садись ужинать. Щи стынут.
***
Последний школьный год Соня провела как в тумане. Училась, готовилась к экзаменам, подавала документы в педагогический – хотела стать учительницей начальных классов. Работать с детьми. Делать для них то, чего никто не делал для неё.
– В Москву бы поехала, – говорили учителя. – С твоими-то оценками.
Но Соня не хотела в Москву. Не хотела далеко от Беловых. Им было уже за семьдесят, здоровье пошаливало. Как она могла их оставить?
Наташа пришла в мае, перед выпускным. Постаревшая, обрюзгшая, но всё ещё с тем же блеском в глазах – лихорадочным, ищущим.
– Сонька, дай денег. Позарез надо.
Соня стояла на крыльце дома Беловых. В руках – учебник, готовилась к экзамену.
– Нет.
– Как это нет? Я мать тебе!
– Ты родила меня, – сказала Соня ровно. – Это всё, что ты для меня сделала.
Наташа осеклась. Потом скривила губы.
– Ишь ты. Выросла, значит. Возгордилась. Думаешь, эти старики тебе семья? Да они чужие люди!
Соня закрыла учебник. Посмотрела на мать – спокойно, без злости, без боли. Всё это давно перегорело.
– Чужие люди нашли меня в запертом доме, – сказала она. – Чужие люди кормили меня, одевали, учили. Чужие люди сидели со мной, когда я болела. А ты… ты даже не помнишь, кто мой отец.
Наташа открыла рот. Закрыла.
– Не приходи больше, – сказала Соня. – Пожалуйста.
Она вошла в дом и закрыла дверь. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Она ждала этого разговора много лет. И наконец произнесла всё, что должна была произнести.
За дверью послышались шаги – Наташа уходила. Соня прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Всё.
***
Дима приехал в конце июня, сразу после сессии. Загорелый, повзрослевший, с каким-то новым выражением в глазах. Соня встретила его на станции – как встречала каждый год.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Они пошли по просёлочной дороге, мимо полей, мимо старых берёз. Молчали. Но это было хорошее молчание – привычное, тёплое.
– Соня, – сказал вдруг Дима. – Подожди.
Она остановилась. Обернулась.
Он стоял посреди дороги, щурился от солнца. Волосы выгорели, на лбу капли пота. Самый обычный летний день. Самый обычный Дима.
– Я тебе должен сказать кое-что.
– Говори.
Он шагнул к ней. Взял за руку – осторожно, как будто она могла разбиться.
– Я люблю тебя, – сказал он. – Давно. Кажется, всегда. Просто раньше не понимал.
Соня смотрела на него. На его загорелое лицо, на веснушки на носу, на глаза – карие, тёплые, знакомые до последней искорки.
– Я знаю, – сказала она.
– Знаешь?
– Баба Зина давно говорила. Что само придёт. Когда время настанет.
Дима рассмеялся. Нервно, облегчённо.
– И что? Что ты… что ты думаешь?
Соня вместо ответа шагнула к нему. Положила голову ему на грудь. Услышала, как колотится его сердце – быстро, испуганно, живо.
– Я думаю, – сказала она, – что время настало.
Свадьбу играли через три года. Маленькую, тихую, в деревне. Зинаида Петровна пекла пироги три дня подряд – с капустой, с яблоками, с мясом. Иван Фёдорович достал из погреба наливку, которую берёг двадцать лет.
– Для особого случая, – сказал он. – Дождался.
Соня стояла в белом платье – простом, без кружев и вышивки – и смотрела на людей вокруг. Соседи, знакомые, несколько однокурсников. Родители Димы из Москвы. Зинаида Петровна и Иван Фёдорович – в первом ряду, оба в слезах.
Её семья.
Не та, в которой родилась. Та, которую выбрала.
Наташа не пришла. Соня не звала. Это не было местью – просто признанием факта. Мать осталась в прошлом, вместе с запертым домом, с запахом кислого и душного, с двумя днями одиночества в пять лет.
Соня больше не злилась на неё. Просто отпустила.
– Ты счастлива? – спросил Дима, когда они остались одни.
Соня посмотрела на него. На кольцо на своём пальце. На дом Беловых за окном – с геранью, с ходиками, с запахом свежего хлеба.
– Да, – сказала она. – Кажется, впервые в жизни – да.
***
Прошли годы. Соня преподавала в школе – той самой, где когда-то училась сама. Дети любили её за терпение, за мягкий голос, за то, что она никогда не кричала. Коллеги уважали за профессионализм. Родители благодарили за внимание к каждому ребёнку.
Она знала, каково это – быть маленьким и ненужным. И делала всё, чтобы её ученики никогда этого не почувствовали.
У них с Димой родились двое – мальчик и девочка. Ваня и Зина, в честь Ивана Фёдоровича и Зинаиды Петровны. Старики дожили до правнуков, нянчили их, как когда-то Соню. Зинаида Петровна учила Зину печь пироги – те самые, с капустой. Иван Фёдорович показывал Ване, как точить ножи.
– Ты на неё совсем не похожа, – сказала однажды Зинаида Петровна.
Они сидели на крыльце, смотрели, как дети бегают по двору. Вечерело, пахло скошенной травой и нагретыми досками.
– На кого? – спросила Соня, хотя знала ответ.
– На мать свою.
Соня помолчала.
– Я знаю, – сказала она наконец. – Я очень старалась.
Зинаида Петровна взяла её руку – ту самую, которую когда-то брала, маленькую и испачканную мукой, в свои большие, натруженные.
– Ты не старалась, – сказала она. – Ты просто выросла. Такой, какая есть. А она тут ни при чём.
Соня повернулась к ней. В глазах защипало.
– Баб Зин…
– Тише, тише. Я знаю.
Они сидели рядом, смотрели на детей. Две женщины – одна старая, другая взрослая. Одна спасла, другая была спасена.
И обе были счастливы.
***
Наташа умерла, когда Соне было тридцать. Позвонили из полиции – Соня всё ещё числилась ближайшей родственницей. Нашли мать в квартире, одну, среди пустых бутылок. Соня приехала на похороны. Стояла у гроба, смотрела на лицо, которое когда-то было родным.
Не чувствовала ничего. Ни злости, ни боли, ни облегчения.
Только усталость. И что-то похожее на жалость.
– Ты могла бы жить иначе, – сказала она негромко. – Но выбрала вот это.
Она положила цветы на холмик земли. Постояла минуту. И ушла.
Дома её ждал Дима, ждали дети, ждала Зинаида Петровна с пирогами. Жизнь, которую она построила сама. Счастье, которое не досталось ей по праву рождения, но которое она заслужила каждым своим выбором.
Каждым днём, когда могла озлобиться – но не озлобилась.
Каждым моментом, когда могла сдаться – но не сдалась.
Каждым решением стать тем, кем хочет быть, а не тем, кем могла бы стать.
***
Поделитесь этой историей со своими близкими ♥️