Читаю новостную ленту, и глазам своим не верю. Депутат Госдумы Никита Чаплин с умным лицом вещает: россиянам срочно нужно начинать выращивать огурцы дома. Мол, цены в магазинах взлетели до небес, так что бегом — за лампами, удобрениями, грунтом. И будет вам счастье.
Я представила эту картину: квартира, превратившаяся в филиал тепличного хозяйства. Гудят лампы, на подоконниках колосятся джунгли, а в углу ждёт своего часа мешок с навозом. Депутат, видимо, забыл посчитать, во сколько обойдётся эта идиллия. Думаю, огурчики выйдут золотыми. Если вообще взойдут.
И тут меня накрыло. С головой. Запахом мокрой земли, вкусом холодной воды после многочасового стояния раком над грядками, ощущением ломоты в спине, которая стала такой родной, что без неё уже и не уснуть.
Потому что вся моя сознательная жизнь — это бескрайнее море огорода. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был не просто труд, это был наш спасательный круг. Без него мы бы просто не выплыли.
Картофельные поля — это особая песня. Моя детская травма, мой личный кошмар, приуроченный к началу июля. День рождения — праздник детства, ожидание подарков и торта. А в реальности: просыпаешься с мыслью о подарках, а тебе вместо «С добрым утром!» звучит приговор: «Вставай, роса сошла, картошку окучивать надо!». Какой, к чёрту, день рождения, если земля зовёт? Целый день долбишь тяжёлую землю тяпкой, спина горит, солнце печёт макушку. А вечером, едва коснувшись подушки, закрываешь глаза и снова видишь это поле бесконечное, зелёное, ненавистное.
Мы забивали подвал картошкой до потолка. Часть продавали. Осенью у причала стояла баржа, принимающая урожай для северян. Или приходил грузовик, и мы, уставшие до дрожи в коленях, таскали сетки. Деньги эти никогда не были лишними. Да что там — лишних денег у нас просто не существовало в природе.
А девяностые... Это был просто апокалипсис, если бы не огород. Три огромных теплицы. Грядки, на которых не было ни одного свободного клочка. Доставалось и нашим детям. Они, маленькие, тоже пололи, поливали. Сейчас вспоминают это с ужасом и улыбкой. И потом весь этот вал зелени, огурцов, помидоров надо было спасти: закатать в банки, которые взрывались, если недоглядишь, заквасить в бочках, высушить на зиму.
Но и это ещё не всё. Огород — это цветочки. Были ещё ягодки — живность: поросята, гуси, куры. Весной — мелюзга, а осенью... Осенью приходило время, которое я ненавидела и принимала как должное. Забой.
А у свекрови была корова. А значит — покосы. Вставать затемно, когда мир ещё серый и зябкий. Не зря же была поговорка: «Коси, коса, пока роса, — роса долой, и мы домой». Косить траву — в этом есть даже какая-то поэзия, ритм, мах-шаг, мах-шаг. Можно остановиться, перевести дух, полюбоваться скошенным рядом. Но стогование — это ад. Это работа в самое пекло, когда воздух плавится, сухая трава колется, набивается в рукава, в штаны, в нос. Начал — заканчивай.
И ведь ещё на работу надо было ходить.
Ой, ну что это я раскряхтелась, как старая бабка на завалинке. Ворчу, а сама понимаю: весело жили. По-настоящему. Живо. Усталость была такой, что сон был блаженством, а еда — наградой.
И вот теперь, читая эти депутатские советы про лампочки для огурцов, понимаю: круг замкнулся. Веселье возвращается. И это будет совсем другая история.
Кстати, на днях ещё одну умность прочла: чтобы побороть депрессию, врачи советуют спорт. Я усмехнулась и подумала: спорт — это для неженок. Вот заведите себе огород, а лучше — корову. И никакая депрессия к вам не подступится. Просто времени на неё не останется.