Когда я обнаружила пропажу серёжек, за окном капал дождь. Маленькие золотые серьги с жемчужинами — подарок бабушки на совершеннолетие. Я перерыла шкатулку три раза. Потом комод. Потом всю спальню. Серёжек не было.
Муж, Андрей, сказал:
— Может, ты их в кафе оставила? Вчера снимала, когда ела суп.
— Не снимала. Помню точно.
— Тогда поищи ещё. Они же не уйдут.
Но они ушли. И я знала — куда.
Свекровь и её «забота»
Людмила Петровна приходила к нам каждую среду. Без предупреждения. Открывала дверь своим ключом — тем самым, который Андрей дал ей ещё до свадьбы «на всякий случай».
— Вдруг что, — говорила она, снимая пальто. — Пожар, наводнение, обморок у тебя.
Я улыбалась. Готовила чай. Слушала истории про соседку, про цены в магазине, про то, как Андрей в детстве боялся грома.
Но мелочи накапливались. Пропадали конфеты из коробки. Исчезала помада с туалетного столика. Однажды я нашла в её сумке мою заколку для волос — ту самую, с бирюзой, что подарила подруга.
— Людмила Петровна, это моя заколка.
— Ой, забыла вернуть! Взяла посмотреть — красивая такая.
Она вернула заколку. Но я заметила: пальцы дрожали, когда она протягивала её мне.
Андрей махал рукой:
— Мама просто рассеянная. Возраст.
— Ей шестьдесят пять. Не старость ещё.
— Для потери вещей — достаточно.
Я замолчала. Но внутренний голос шептал: «Она не рассеянная. Это обман».
Ключи и камера
Идея с камерой пришла не сразу. Сначала я просто спрятала серёжки в коробку из-под обуви — на верхнюю полку шкафа. Не сказала никому. Даже Андрею.
На следующую среду Людмила Петровна пришла как обычно. Пила чай на кухне. Потом сказала:
— Пойду в туалет. Ноги отекли.
Она прошла по коридору. Я продолжала мыть посуду. Но сердце колотилось.
Когда она ушла, я проверила коробку. Серёжек не было.
Вечером Андрей вернулся с работы. Я показала ему пустую коробку.
— Твоя мама взяла мои серёжки.
— Не могла она. Может, ты их куда-то положила?
— Я их спрятала специально. Чтобы проверить.
— Проверить маму? Ты с ума сошла?
Он не кричал. Но в его голосе была усталость — та самая, что появляется, когда мужчина выбирает между матерью и женой.
Я не стала спорить. Просто купила камеру. Маленькую, с датчиком движения. Прикрепила её над входной дверью — так, чтобы захватывала часть прихожей и шкаф, где я теперь прятала мелкие вещи.
Запись среды
Следующая среда выдалась солнечной. Людмила Петровна пришла в новом пальто — сером, с поясом.
— Подарок от подруги, — сказала она, расстёгивая пуговицы. — Красивое, правда?
— Очень.
Мы пили чай. Говорили о погоде. О том, что Андрей задерживается на работе. Она спросила про мою работу — я работаю бухгалтером в небольшой фирме.
— Сложно там? — спросила она.
— Обычно. Цифры считать умею.
Она кивнула. Потом встала:
— Пойду руки помою.
Я не двинулась с места. Просто смотрела в окно. Через минуту услышала шорох в коридоре. Тихий. Осторожный.
Когда она вернулась, я улыбнулась:
— Долго как-то — она проигнорировала.
Вечером, когда Андрей пришёл домой, я показала ему запись. Не всю. Только тот момент, когда его мать, убедившись, что я на кухне, открыла шкаф, достала коробку с серёжками и положила их в карман пальто.
Андрей молчал долго. Смотрел на экран телефона. Потом тихо сказал:
— Может, она хотела посмотреть и вернуть?
— Она положила в карман. Не в руку. В карман.
— Мама… она странная стала в последнее время.
— Странная или вороватая?
Он не ответил. Просто вышел на балкон. Курил долго. Я сидела на диване и думала: почему мужчины так боятся назвать вещи своими именами?
Разговор один на один
Я договорилась встретиться с Людмилой Петровной на следующий день. В кафе у парка. Без Андрея.
Она пришла в том же сером пальто. Улыбалась.
— Зачем такая тайна? — спросила она, садясь напротив. — Андрюша не знает?
— Нет.
— А что случилось?
Я достала телефон. Включила запись. Не всю — только десять секунд: как она берёт коробку, открывает, кладёт серёжки в карман.
Она побледнела. Руки легли на стол — тонкие, с синими венами.
— Это… это не то, что ты думаешь
— Что это тогда?
— Я хотела… посмотреть. Вспомнить молодость. У меня такие были. Тоже с жемчугом.
— Почему не попросила?
— Ты бы не дала.
— Почему так решили?
Она замолчала. Потом тихо:
— Потому что ты меня не любишь. С первого дня.
— Я не знаю вас. Как можно любить незнакомого человека?
— Андрюша мой сын. Значит, ты должна любить и меня.
В её голосе не было злобы. Была обида — глубокая, старая, как трещина в фарфоре.
— Серёжки у вас дома?
— Да.
— Привезите завтра. Без Андрея.
Она кивнула. Не заплакала. Не стала оправдываться. Просто кивнула.
Серьги и ключи
На следующий день она пришла с маленьким пакетом. Положила на стол в прихожей.
— Вот. Целые.
Я проверила. Серьги были на месте. Даже протёрты — видимо, чистила перед возвратом.
— Спасибо.
— Я ключи оставлю, — сказала она. — Сама.
— Не надо. Андрей сам решит.
— Он не решит. Он будет молчать. Как всегда.
Она пошла к двери. На пороге остановилась.
— Я ключи себе сделала, вдруг что. Так сказала тебе?
— Да.
— Это неправда. Я сделала их, потому что боялась, что вы закроете дверь. Передо мной.
Она ушла. Не хлопнула дверью. Просто закрыла — тихо, как уходят люди, которые больше не вернутся.
Андрей и его молчание
Муж узнал вечером. Я сказала коротко:
— Твоя мама вернула серёжки. Ключи оставила на столе.
Он взял ключи. Посмотрел на них долго.
— Она звонила мне сегодня. Плакала.
— И что сказала?
— Что ты её ненавидишь. Что специально подстроила эту историю с камерой.
— А ты что ответил?
— Ничего. Что я могу ответить?
Он положил ключи в ящик тумбочки. Не выбросил. Не спрятал глубоко. Просто положил — как будто оставляя возможность вернуть их обратно.
Мы больше не говорили о матери неделю. Андрей стал тише. Чаще уходил на балкон. Чаще молчал за ужином.
Однажды ночью я проснулась. Он лежал рядом, глаза открыты.
— Ты не спишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, что мама одна. В квартире. Без ключей от нашего дома.
— Она взрослый человек. Жила одна тридцать лет после смерти отца.
— Но тогда был я. А теперь…
Он не договорил. Но я поняла: для него мать — не женщина, которая крадёт серёжки. Для него она — хрупкая старушка, которая боится остаться одна. И эта версия сильнее правды.
Месяц спустя
Прошло тридцать дней. Людмила Петровна не звонила. Не приходила. Андрей ездил к ней раз в неделю — привозил продукты, менял лампочки. Возвращался мрачный.
— Как она? — спрашивала я.
— Нормально.
— Больше ничего?
— Говорит, что скучает по Лизе.
Лиза — наша дочь, пяти лет. Бабушка видела её в последний раз два месяца назад.
Я не стала предлагать привезти ребёнка. Не из злости. Из уважения к выбору — её и моего.
Однажды Андрей вернулся с пакетом. Положил на стол.
— Мама передала. Для Лизы.
В пакете были носки — вязаные, с зайчиками. Аккуратные, тёплые. Я знала: Людмила Петровна вяжет хорошо. Учила меня ещё в первую зиму замужества.
— Забери обратно, — сказала я.
— Почему? Это же для дочери.
— Потому что я не хочу, чтобы дочь носила вещи женщины, которая крала мои серёжки.
Он взял пакет. Не спорил. Просто взял и унёс в свою мастерскую. Куда он дел носки — не знаю до сих пор.
Ключи в ящике
Сегодня утром Андрей открыл ящик тумбочки. Достал ключи от нашей квартиры — те самые, что оставила его мать.
— Может, отнести ей? — спросил он.
— Решай сам.
— Ты против?
— Я не за и не против. Это твой выбор.
Он положил ключи обратно в ящик. Не вернул матери. Не выбросил. Просто оставил там — между старыми квитанциями и запасными батарейками.
Иногда границы — это не стена. Это открытая дверь с ключом на виду. Который можно взять — или не взять. Вернуть — или оставить лежать.
Людмила Петровна живёт в своей квартире. Гуляет по парку по утрам. Иногда я вижу её из окна — маленькую, в сером пальто, с сумкой в руке. Она не поднимает глаз на наш балкон. И я не машу ей.
Серьги лежат в шкатулке. Я ношу их редко — только по большим праздникам. Иногда дочь спрашивает:
— Мама, а где бабушка?
— Бабушка рядом. Просто сейчас живёт отдельно.
— А почему?
— Потому что взрослые иногда не умеют жить вместе. Даже если любят друг друга.
Она кивает. Не понимает. Но запоминает. Как запоминают всё дети — не слова, а тон, в котором эти слова сказаны.
За окном снова дождь. Андрей сидит на кухне, пьёт чай. Ключи лежат в ящике. Серьги — в шкатулке. А между нами — тишина. Не тяжёлая. Просто тишина. Та самая, в которой ещё не решено: станет ли она привычкой или превратится в стену.