Без изьяна нет профиля
Вот, кажется, главная уловка бытия. Не та, что ты впускаешь в квартиру сквозняк чужой души – двери скрипят на петлях изношенных привычек. И даже не та, что ты, как пустой сосуд, начинаешь позванивать той же медной монетой, что и тот, кто в тебя глядит. В этом нет загадки. Загадка в том, что через какое-то время – год, два, декаду – ты замечаешь, как сгущается в воздухе знакомая назойливость. Как в углах комнаты, где ты всегда любил одиночество, теперь прижилась чужая упрямая тишина. Как в собственных сосудах, вместо крови, начинает циркулировать нечто густое, терпкое, чуждое – их гнев, их избыточное доверие к миру, их вредная, едкая нежность.
Ты морщишься. Ты пытаешься выветрить это, как дым от сигарет, которых сам не курил. Раскрываешь окна в лютый февраль, выстужаешь душу до скрипа. И вот, когда последний привкус их присутствия, кажется, улетучился, когда ты снова – чистый лист, неисписанный почерком другого, – наступает прозрение. Оно приходит не как свет, а как внезапная пустота, как амнезия в знакомом городе. Ты оглядываешься на образ, любимый до боли, и видишь: вынул ты упрямство – и исчезла сила, с которой он стоял против ветра. Вытравил доверчивость – и ушла та щедрая, безумная открытость, что напоминала тебе о рае, куда возврата нет. Даже зло, маленькое, бытовое, оказалось оборотной стороной чеканки – там, где ты думал найти лишь ржавчину, проступал четкий, жёсткий профиль личности.
И понимаешь: любить – это не созерцать статую в идеальном свете музея. Это принять ту самую трещину на щеке, по которой вползает тень, ту сколотую кайму глиняного кувшина. Более того – это осознать, что без этих изъянов не было бы и игры света, не было бы той самой линии, что вела твой взгляд к сердцу изваяния. Любить – значит согласиться на пейзаж с этим кривым деревом, с этой назойливой галкой на ветке, с этим болотцем, что портит вид. Потому что убери дерево – и рухнет композиция. Загони галку – и замолчит пространство. Засыпь болотце – и исчезнет влажное, живое дыхание этой местности.
Так душа становится архипелагом. Острова, населённые призраками тех, кого пустили на берег. Они возводят там свои нелепые постройки, сеют свои странные цветы, зажигают костры из своего, особого дерева. И дым этих костров, смешиваясь в небе, становится твоим собственным воздухом. Ты дышишь этим коктейлем из чужих недостатков, и это – твоя атмосфера. Единственно возможная. Потому что любовь – это не выбор лучших черт из каталога. Это признание, что каталог – единое целое, и переплет его неразрывен. И в тот день, когда ты пытаешься вырвать страницу, книга рассыпается в прах, а вместе с ней – и смысл того, почему ты её когда-то открыл.
