Глобус детства
И вот оглядываешься назад и понимаешь: жизнь — это даже не странная штука, это насмешка. Потому что то, что тогда казалось просто фоном, обеденностью, серой повседневностью, за что цепляться не хотелось, — сегодня за это готов отдать всё, что имеешь, всё состояние, до копейки, до последнего удара сердца , лишь бы вернуть.
Всего лишь за несколько минут. За те несколько минут того самого утра, той прогулки, когда воздух был ещё прохладен, а солнце только начинало золотить пыльные листья. За мороженое из ларька возле универмага. Ты помнишь? Я всегда выбирал фруктовый лёд — кисловатый, прозрачный, хрустальный на зубах. А ты брал пломбир. Тягучий, плотный, ванильный. Ты всегда брал пломбир.
За обеденный чай. За тот прозрачный заварочный чайник, сквозь стенки которого было видно, как медленно, величественно раскрывается лист, связанный шёлковыми нитями. Мы ставили его на свет и смотрели, как вода наливается янтарём. Это было красиво. Мы умели восхищаться. И разговоры... разговоры о театре, о вымысле, который правдивее жизни. Пожалуй, только ты и мог их поддержать. Только с тобой можно было молчать о вымысле и говорить о пустяках так, будто это исповедь.
С кем мне теперь говорить об этом? С кем, мой друг? Воздух стал ватным и плотно забивает уши.
За книги, которые мы выбирали вместе. Как мы стояли в магазине, спорили, перебирали корешки. Сегодня остаётся только одно — гладить переплёт. Водить пальцами по ткани, к которой когда-то прикасалась твоя рука. Читать строки, которые ты уже прочёл первым. Слышать твой голос в паузах между абзацами.
Вот ещё. Вспомнил, как в детстве рассказывал тебе про глобус. Простой школьный глобус, который стоял в классе, пыльный на подставке. Я так восхищался им, этой синевой морей, зелёными пятнами равнин, коричневыми горбами гор. Я просто рассказал. Просто поделился восторгом. А к вечеру... К вечеру мы шли в магазин за глобусом. Он был в два раза больше школьного. Тяжёлый, начищенный, пахнущий краской и новой жизнью. Мы шли с ним домой, и я был, наверное, самым счастливым человеком на этой планете, которую нёс в руках. А потом, дома, при свете настольной лампы, мы разглядывали реки. Ниагара, Амазонка, Нил, Лена. Ты водил пальцем, и я до сих пор свято, по-дурацки, по-детски верю: не было на том глобусе места, про которое ты не смог бы рассказать.
Вечер с глобусом. Теперь я знаю ему цену. Раньше не знал. Раньше это был просто вечер.
Я не знаю, есть ли загробная жизнь. Если есть — ты там. Если нет — ты здесь. В этом глобусе, в этом вечере, в этой фразе, которую я пишу и которую ты не прочитаешь. Но я пишу так, будто прочитаешь. Потому что иначе зачем писать? Иначе зачем вообще что-то делать, если адресата нет?
Ты был моим адресатом. Все письма, все разговоры, все мысли — они шли к тебе. Они были транзитом. Ты — пунктом назначения.
Теперь пункта нет. И письма возвращаются. Я пишу, и они падают обратно в ящик. Я вынимаю их и вижу: адресат выбыл. Адресат умер. Адресат теперь там, откуда не приносят почту.
И всё, что у меня есть — этот вечер. Который я не обменяю ни на что. Потому что это не вечер. Это всё, что осталось от географии, когда материки ушли под воду.
И эта боль, она не острая. Нет. Острая бывает от пореза. Эта — как ледяная вода, которую глотаешь целую вечность. Она внутри, она заполняет всё пространство, где раньше был ты. И дышать нечем. И не надо.
