Пустота
Пространство комнаты делится надвое: там, где падал свет, и там, где лежала тень от шкафа. В той половине, что светлее, — время еще текло, позванивая ложечкой о стакан, шаркая подошвами по половицам в направлении прихожей. Теперь тишина стоит такая, что слышно, как оседает пыль на стеклах книжных полок. Вспоминаются не столько лица, сколько угол наклона головы при ходьбе, манера поправлять воротник перед зеркалом, интонация, с которой произносились давно забытые шутки. Шутки эти, впрочем, были ничем иным, как способом удержать равновесие в мире, который постоянно норовил уйти из-под ног.
Были походы на рынок, торг с продавцами из-за копеек, выбор самого плотного, тяжелого арбуза. Были поездки, которые тогда казались обыденными, рядовыми, а теперь вспоминаются последними. Всё, что ни делалось тогда, делалось в последний раз, только мы об этом не знали, и это незнание — единственное, что делало нас счастливыми.
Смотрю на снимки, где пойман смех. О чем тогда говорили? О пустяках, о том, что не стоит упоминания. Но память цепляется именно за пустяки, за шелуху, за обертки от конфет, потому что суть слишком велика, чтобы ее можно было удержать. И чем больше было этого простого, дневного, непричесанного счастья, тем острее сейчас предмет, застрявший под ребрами. Таковы, видно, законы человеческие: плата взимается вперед, а радость дается в кредит под огромные проценты боли.
Снег за окном лежит плотно, ровно, без намека на скорую капель. И я ловлю себя на мысли, что жду, когда он растает. Глупость, конечно. Словно именно этот белый покров сегодня держит мою боль в узде, словно это он — причина онемения. Вероятно, самообман, попытка приписать зиме то, что принадлежит вечности. Снег сойдет, обнажится грязная земля, потом все зазеленеет, ударит в окно сиренью, потом наступит золотая сухость августа, а легче не станет. Потому что тебя уже нет.
И это не зимнее наваждение, не хандра, не авитаминоз. Это просто устройство мира, тот самый его порядок, против которого человек бороться не вправе. Порядок, при котором одна половина комнаты пустеет навсегда, а на другой половине продолжают тикать часы, отсчитывая уже чужое, осиротевшее время. И ничего не поделаешь: остается только смотреть, как падает свет, и слушать, как оседает пыль.
