В тайге Верхоянского хребта, там, где даже геологи стараются не задерживаться на ночлег, стоит изба. Её срубили ещё в пятидесятых, но она до сих пор крепка, потому что за ней всегда следил хозяин. Последним хозяином был Алексей Чугреев.
Про Алексея говорили разное. В районе, за сто пятьдесят километров от его заимки, участковый вздыхал: «Лёха — не от мира сего». Лесник Фёдорыч, старый волк, который сам мог завалить медведя рогатиной, уважительно качал головой: «Зверь к нему идёт. Сам идёт. Я видел своими глазами: выходит он к ручью, а там росомаха. Зверь-одиночка, бешеный, а она села перед ним и смотрит. Глаза в глаза. Он ей что-то шепнул — она развернулась и ушла. Не рыкнула, не кинулась. Просто ушла».
В свои двадцать пять Алексей был настоящим лесным человеком. Высокий, жилистый, с внимательными серо-зелеными глазами, в которых, казалось, отражалась хвоя. Он жил один с восемнадцати лет, после того как его дед, тоже егерь, ушел в тайгу и не вернулся. Родителей Лёша не помнил, дед говорил, что они разбились на вездеходе, когда Лёшке было три года.
Дар Алексея не был волшебством в сказочном смысле. Это было полное, тотальное отсутствие страха и агрессии, которое звери считывали как абсолютную безопасность. Он не носил ружья. Даже когда ходил проверять капканы браконьеров (он их ненавидел лютой ненавистью), он брал с собой только нож, да и то больше для хлеба да рыбы почистить.
Старый Фёдорыч рассказывал мне, когда я приезжал в те края за очерком для журнала «Охота и рыболовство», как однажды Лёшка пришёл к нему с перевязанной рукой.
— Что случилось?
— Да так, — Лёха улыбнулся своей странной, отстранённой улыбкой. — Волчица старая. У нее зуб болел.
— Что?! — Фёдорыч аж поперхнулся самогоном.
— У нее зуб сломался, десна воспалилась. Вожак её прогнал, она ослабла. Пришла к избе, легла под крыльцом. Выла тихо, по-собачьи. Я вышел, она не рычит, смотрит, ждёт. Я руку протянул — лизнула. Палец ей в пасть засунул, осколок вытащил. Травами рот присыпал. Два дня у меня пролежала, утром ушла. Теперь она у северного склона держится, я её вижу иногда.
Я слушал эту историю и не верил. Но Фёдорыч клялся. И ещё он говорил, что лес для Лёшки — это дом, полный живых душ. Что птицы его не боятся, белки могут с рук есть, а медведи обходят его избу стороной не потому, что боятся, а потому, что уважают границы.
Но было в Алексее что-то, что заставляло даже бывалых мужиков креститься, когда он уходил в тайгу надолго. Глаза его иногда становились чужими. Он мог сидеть у костра и слушать, как падает снег, часами. А когда поворачивал голову, казалось, что он только что разговаривал с кем-то, кого ты не видишь.
— Ладил он со зверем, — говорила бабка Матрена, жившая на отшибе посёлка Снежный. — А только тот, кто с волками шепчется, сам чует, где могила. Нечистое это дело. Господь дал человеку власть над тварью, но через страх и силу. А Лёшка — он по-другому, по-колдовски. Дар этот — он не от Бога, милок. Не от Бога.
Осенью 2018 года Алексей ушел в тайгу готовить зимовье к сезону. Он брал с собой продуктов недели на две. Сказал Фёдорычу: «Я на Хребет схожу, там соболь пошёл, браконьеры капканы ставят. Проверю, сниму». Больше его не видели пять лет.
Я впервые услышал об исчезновении Алексея, когда вернулся в те края через полгода. Сначала не придали значения — с егерем всякое бывает, мог уйти далеко, мог заночевать в зимовье. Но когда прошло две недели, а он не вышел на связь (у него была рация, и он никогда не пропускал сеансы), снарядили поисковый отряд.
Искали лучшие: Фёдорыч, трое охотников, даже вертолёт МЧС поднимали. Прочесали квадрат за квадратом. Нашли его избу — запертую. То есть он вышел, а дверь подпёр колышком, как всегда делал. В избе порядок, на столе кружка, недопитый чай, на лавке рукавицы.
Он просто исчез. Без следа. Словно лес разверзся и поглотил его.
— Такое только на горе Алат бывает, — сказал тогда старый эвенк, проводник Гена, которого привлекли к поискам. — Там место злое. Духи ходят. Кто туда зайдёт — назад не выйдет, пока духи не отпустят. Или вообще не выйдет.
Ему не поверили, но отметку на карте сделали. Гора Алат, «Несчастье» по-тюркски. Район Кутурчинского Белогорья. Скалы там стоят причудливые, ветер воет так, что у человека крыша едет.
Поиски прекратили через месяц. Алексея Чугреева признали без вести пропавшим. Шли годы. Я писал другие статьи, ездил в другие командировки. История Лёшки постепенно стерлась из памяти, оставшись где-то в архивах как черновик для будущей книги. Но судьба распорядилась иначе.
Зимой 2023 года мне позвонил Фёдорыч. Голос у него был странный — сдавленный, будто он увидел привидение.
— Приезжай, — сказал он. — Лёшка объявился.
— Как объявился? — не понял я.
— Живой. Сидит у меня на кухне. Только… ты приезжай сам. Он никого не помнит, но почему-то только тебя вспоминал. Просил записать всё. У него память отшибло.
Я сорвался в тот же день. Добирался на перекладных двое суток. В голове крутились самые дикие версии: контузия, амнезия, может, его держали в плену где-то за границей. Фёдорыч встретил меня на крыльце. Он постарел, сгорбился.
— Иди, — только и сказал он, кивнув в сторону дома.
Алексей сидел за столом, в той самой избе Фёдорыча. Я узнал его не сразу. Он почти не изменился внешне — те же глаза, те же руки. Но это был не тот Лёшка. Тот Лёшка улыбался редко, но тепло. Этот сидел неподвижно, как изваяние. На нём была странная одежда — не его старая куртка, а что-то сшитое из грубой шкуры, похожее на длинный плащ, перепоясанный жилами. Обувь — самодельные унты из оленьего камуса, но сшитые так искусно, как не шьют даже мастерицы в стойбищах.
— Здравствуй, Алексей, — тихо сказал я, садясь напротив.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то животное, внимательное. Он смотрел сквозь меня, изучая, как зверь изучает незнакомца.
— Ты писатель, — сказал он. Голос был сухой, без интонаций, словно он отвык говорить. — Ты писал про меня.
— Да.
— Я не помню, как меня зовут. Фёдорыч сказал — Лёша. Я не помню.
— А что ты помнишь? — спросил я, достав диктофон.
То, что он рассказал дальше, я буду помнить до конца своих дней. И, наверное, буду жалеть, что вообще в это ввязался.
Алексей говорил медленно, с трудом подбирая слова.
— Я помню лес. Я всегда помню лес. Я помню, как надо дышать, чтобы тебя не слышали. Как смотреть, чтобы тебя видели, но не боялись. Это во мне было всегда. А потом была вспышка. Или темнота. Или сон.
Он замолчал, уставившись в стену. Фёдорыч поставил на стол кружку с горячим чаем. Лёха взял её, подержал в руках и поставил обратно. Он не пил.
— Я проснулся. Лежал на мху. На мне была эта одежда. Вокруг был лес, но он был... не такой. Он был правильнее. Чище. Воздух другой. Птицы пели, но я их не понимал. Я перестал понимать птиц. И зверей. Я звал их — они убегали. Я пытался подойти к волку — он оскалился и ушел. Мой дар пропал. На время.
— А потом?
— Потом я встал и пошел. Хотел найти избу. Хотел найти выход. Я шел долго. Очень долго. Солнце не двигалось. Или двигалось, но я не замечал. Я шел, пока не упал. Сколько раз я падал — не помню. Потом наступила ночь. И в эту ночь я увидел свет.
Я переглянулся с Фёдорычем.
— Свечение в чаще, — продолжил Алексей. — Зеленоватое, как гнилушки, но сильное. Оно пульсировало. И оттуда шли звуки. Не голоса, нет. Скорее, как будто лес дышит. Я пошел туда. Потому что там был свет. Потому что там, казалось, есть кто-то живой.
Это описание резануло меня. Я вспомнил материалы, которые собирал для другой статьи — про аномальные зоны в Бурятии, где люди пропадали, натыкаясь на такое же свечение, и про румынский лес Хойя-Бачу, где пастух сгинул с двумя сотнями овец, а через сто лет лес назвали его именем.
— Я вошел в этот свет. — Лёха наконец поднес кружку к губам, сделал глоток и поморщился, будто вкус был ему противен. — Там стояла изба. Моя изба. Я обрадовался, побежал. Открыл дверь... А там сидел я. Только старый. Очень старый. И он смотрел на меня и улыбался. У него не было глаз. Только дыры.
— Галлюцинации, — выдохнул я. — От голода, от страха...
— Заткнись, — спокойно сказал Алексей. — Ты не знаешь. Я закричал и побежал обратно. Выскочил из избы, а там уже не лес. Там пустота. Серое всё. Ни земли, ни неба. Только тени ходят. Много теней. Они подходили ко мне, трогали. Я чувствовал холод. И они шептали. Просили остаться. Говорили, что там, где я жил, — это всё обман. Что настоящий мир — здесь. Что я, наконец, пришел домой.
Я похолодел. Алексей говорил это абсолютно серьёзно.
— И что было потом? — спросил Фёдорыч шепотом.
— Потом я понял, что если останусь — стану тенью. Я вспомнил деда. Вспомнил, как он учил меня слушать лес. Я закрыл глаза и начал петь. Не словами, а так, как я зверей подзывал. Тихо-тихо. Просто звук. Как ветер. Как дыхание.
— И?
— И они отступили. Я шел на звук своего голоса. И вышел к ручью. К нашему ручью, за две версты от избы Фёдорыча. Там меня охотники и нашли. Сидел на снегу босой, в этой шкуре, и мычал.
Мы молчали минуты три. В печке трещали дрова.
— Лёха, а где ты был пять лет? — спросил я прямо.
— Я не знаю, — ответил он. — Для меня прошло несколько дней. Может, неделя.
Фёдорыч перекрестился на иконы в углу. Но самое жуткое было впереди. Алексей вдруг оживился, повернулся ко мне, и в его пустых глазах зажглось что-то похожее на любопытство.
— Ты писатель. Ты много знаешь про это. Скажи: в мире есть места, где время петляет? Где люди пропадают, а потом выходят старыми или молодыми? Или вообще не выходят?
Я невольно вспомнил историю пятилетней девочки из румынского леса, которая вышла через пять лет без намёка на взросление, держа в руке ту самую бабочку, за которой погналась.
— Есть такие истории, — осторожно сказал я.
— Это не истории, — отрезал Лёха. — Это дверь. И я там был. Но я не просто там был. Я там понял, почему звери меня слушались.
Он встал из-за стола. Движения его были плавными, бесшумными, как у рыси. Он подошел к окну, долго смотрел на заснеженный двор.
— Мой дед, — начал он. — Он не просто так в тайге жил. И родители мои не разбились. Он мне врал. Родители ушли в лес. И не вернулись. Дед искал их. Нашел. Они были там. В том сером месте. Они тоже стали тенями. Но они не захотели меня отдать.
— Что значит «не захотели отдать»? — прошептал Фёдорыч.
— Дед заключил сделку, — Алексей повернулся к нам. — С тем, что живет в горе Алат. С тем, кому эвенки молятся и боятся называть по имени. Дед отдал ему свою душу после смерти, а взамен попросил, чтобы я жил. Чтобы я был сильным. Чтобы лес меня не тронул, а слушался. Тот, в горе, согласился. Но он забрал моих родителей. Забрал, чтобы я вырос сиротой. Чтобы никто не мешал ему за мной наблюдать.
— Откуда ты это знаешь?! — вскрикнул я.
— Мне дед рассказал. Там, в сером месте. Он пришел ко мне, когда я пел. Он сказал: «Внук, ты не должен был сюда приходить. Но раз пришел — уходи. Беги. Потому что скоро он придет за тобой по-настоящему. Он отпустил тебя сейчас, потому что ты не готов. Но когда ты будешь готов — он заберет тебя насовсем».
— Кто «он»?
— Хозяин Леса. Не тот, что зверей водит, а тот, что души собирает. Вечный Охотник. Старый бог. Тот, кому люди приносят жертвы, чтобы охота была удачной. Тот, кто живет под горой Алат с тех пор, как люди здесь появились.
Фёдорыч побледнел и сел на лавку. Я же почувствовал, как холодок пробежал по спине. Легенды о вечном охотнике есть у многих народов. В Германии это призрак, который гонит дичь до Судного дня. У эвенков — хозяин тайги, который забирает души охотников. Но чтобы вот так, вживую…
— И что теперь? — спросил я.
— А теперь смотри, — Алексей усмехнулся. — Ты хотел жуткую историю? Смотри.
Он подошел к двери и открыл её. На пороге, на снегу, сидел огромный седой волк. Он сидел и смотрел на Лёху немигающим взглядом. За спиной волка, в темноте, угадывались ещё тени. Много теней.
— Он вернулся, — сказал волк. Человеческим голосом. Или мне показалось?
Я вскочил, опрокинув стул. Фёдорыч схватился за ружье.
— Не стреляй, — остановил его Лёха. — Поздно.
Волк вошёл в избу. За ним — росомаха, потом рысь. Они заполнили пространство, но не рычали, не кидались. Они сели вокруг Алексея, как щенки вокруг хозяина.
— Дар вернулся, — тихо сказал Лёха. — Только теперь я знаю, откуда он. Это не благословение. Это ошейник.
Дальше события развивались стремительно. Алексей сказал нам уходить. Всем: мне, Фёдорычу. Сказал, что Охотник придет с минуты на минуту, и если мы останемся — он заберет и наши души. Фёдорыч, старый вояка, хотел остаться, стрелять, защищать. Но Лёха только покачал головой.
— Из ружья в него не попасть. Он не в лесу, он в голове. Идите. Я знаю, что делать.
Я спросил, что он задумал. Он улыбнулся в первый раз за всё время — и улыбка была человеческой, прежней, лёшкиной.
— Я отдам дар. Обратно. Пусть забирает. Но просто так я ему не дамся.
Мы ушли. Фёдорыч упирался, я его почти силком тащил. Мы ушли на лыжах за три километра, к зимовью геологов. Всю ночь мы не спали, ждали выстрелов, воя, чего угодно. Было тихо. Только ветер выл в трубе, да снег скрипел под ногами случайно забредшего лося.
А утром мы вернулись. Изба Фёдорыча стояла целая. Дверь была открыта. На крыльце лежала дохлая ворона. Внутри было пусто. Ни зверей, ни Алексея. Только на столе, там, где он сидел, лежал клык. Огромный, волчий клык, длиной с ладонь, оправленный в почерневшее серебро. Рядом с ним — старый дедовский нож Алексея и листок бумаги, на котором корявым почерком было выведено:
«Прощайте. Я согласился. Теперь я буду сидеть у него на псарне, сторожить двери. Зато он пообещал, что не тронет никого из наших. Ни зверей, ни людей. Я вернусь, когда он уснет. А он не спит никогда. Не ищите меня. Я теперь — Вечный Егерь. А волки мои будут вам петь по ночам. Это я буду просить вас не бояться. Не бойтесь. Лес теперь безопасен. Я заплатил за это».
Прошло два года. В тайге, где раньше пропадали люди, перестали пропадать. Звери не заходят в поселки, даже в самые холодные зимы. Охотники говорят, что иногда видят на дальней сопке фигуру человека в волчьей шкуре. Он стоит и смотрит. Рядом с ним — огромный седой волк. Если подойти ближе, фигура исчезает. Но если ты заблудился, замерзаешь и уже готовишься к смерти — иногда слышится тихий голос. Он не зовет по имени. Он просто шепчет направление: «Туда иди. Там изба». И люди выходят.
А по ночам, когда луна полная, над горами слышен далекий, тоскливый вой. Старые эвенки крестятся по-своему, шаманским обычаем, и говорят: «Лёшка стережет. Спите спокойно».
Я не знаю, верить ли в это. Но каждый год, в ноябре, я приезжаю к избе Фёдорыча. Мы сидим, поминаем. И всегда, ровно в полночь, за окном раздается мягкий шорох лап по снегу. Я выхожу на крыльцо и кладу на снег кусок хлеба или вяленое мясо. Утром еда исчезает. А рядом с ней всегда лежит что-то: волчий клок шерсти, перо глухаря, заячья кость. Знак. Что он помнит.
Что он там, на границе, всё ещё слышит нас. И лес больше не боится людей. Потому что у леса теперь есть свой хозяин, который когда-то был человеком и нашел общий язык со зверем. Нашел — и потерял себя. Но дар его не исчез. Он просто стал платой за вечное дежурство у врат, откуда никто не возвращается. Кроме него самого. Только он вернулся не совсем живым.