Раннее утро только-только начиналось для огромного, пульсирующего жизнью мегаполиса. Солнце, робко выглядывая из-за горизонта, едва золотило бесчисленные стеклянные фасады гигантского бизнес-центра. Город еще спал, укутанный легкой сизой дымкой, и большинство сотрудников престижных офисов только просыпались в своих теплых постелях, нехотя заваривая первый утренний кофе. Но для Марии этот рабочий день был уже в самом разгаре.
Вот уже больше месяца она трудилась уборщицей в одной из самых крупных и влиятельных инвестиционных компаний столицы, прибирая в предрассветной, звенящей тишине просторные офисные помещения. Работа была физически изматывающей, монотонной, но Мария не привыкла жаловаться. Всю свою сознательную жизнь она полагалась только на собственные мозолистые руки.
Сегодняшняя утренняя смена медленно, но верно подходила к своему логическому завершению. Мария, тяжело дыша и смахивая со лба непослушную прядь русых волос, волокла по длинному коридору тяжелый пластиковый мешок с мусором. Она двигалась осторожно, постоянно оглядываясь назад и по сторонам, чтобы, не дай бог, ничего не задеть, не поцарапать дорогие панели из красного дерева и не оставить следов на только что отполированном до зеркального блеска мраморном полу.
Роковое столкновение у стеклянных дверей
В этот самый момент массивные главные входные двери из закаленного стекла резко распахнулись, впустив внутрь прохладный утренний воздух. В холл быстрым, нервным шагом вошел Глеб — молодой, но уже успевший заработать репутацию жесткого руководителя глава компании. Он был с ног до головы одет в безупречный, сшитый на заказ итальянский костюм, а его лицо выражало крайнюю степень напряжения. Глеб был всецело увлечен напряженным разговором со своей личной помощницей, семенившей рядом на высоких каблуках, и в его руке дымилась бумажная чашка обжигающе горячего, свежесваренного двойного эспрессо.
Абсолютно не глядя под ноги и будучи погруженным в мысли о предстоящих тяжелых переговорах, Глеб на всем ходу наткнулся на согбенную фигуру Марии. Удар был неожиданным. Глава компании пошатнулся от резкого толчка, потерял равновесие, и горячий кофе сжигающей, темной волной опрокинулся прямо на его белоснежную, накрахмаленную рубашку и дорогой пиджак.
Его породистое лицо в ту же секунду исказилось от обжигающей боли и неконтролируемой злости. Сквозь плотно стиснутые зубы вырвался глухой, невнятный рык, похожий на рычание раненого зверя. Помощница, чье лицо под слоем идеального макияжа мгновенно побледнело от ужаса, подскочила к боссу и обеспокоенно затараторила, размахивая руками: — Ой, боженьки мои! Глеб Викторович, с вами все в порядке? Вы не обожглись? Давайте я быстро принесу салфетки!
Глаза Глеба метали настоящие молнии, острые скулы напряглись, а желваки ходили ходуном от невероятного усилия не закричать на весь холл от жгучей боли на груди. Он резко вскинул голову и впился уничтожающим взглядом в уборщицу, которая застыла, словно вкопанная, с огромным черным мешком мусора у ног.
— Вы куда прете, как танк на пролом?! — вырвалось из него, голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Или у вас глаза на затылке растут? О, дитя неприкаянное! У меня важнейшая встреча, от которой зависит будущее компании, через одну минуту, а я из-за вашей вопиющей неуклюжести должен срочно бежать, искать сменную одежду и переодеваться! Какой кошмар! Вы хоть понимаете, сколько стоит этот костюм?!
Мария, почувствовав, как густая краска стыда и жгучего унижения приливает к ее щекам, вспыхнула. Любая другая на ее месте начала бы лепетать извинения, собирать пролитый кофе салфетками и умолять о прощении, но только не она. Детдомовская закалка дала о себе знать. Она медленно выпрямилась, расправила уставшие плечи и, смело вскинув голову, посмотрела своему разгневанному боссу прямо в глаза, не отводя взгляда. — Это вы сами не смотрите под ноги, когда несетесь по коридору, — твердо, с металлом в голосе ответила она. — Величие, видать, глаза застилает так, что простых людей вокруг уже не замечаете.
Все немногочисленные сотрудники, кто был в этот ранний час поблизости, в шоке разинули рты. В холле повисла звенящая, тяжелая тишина.
Глеб, ошеломленный такой неслыханной дерзостью, на мгновение потерял дар речи. Его густые брови изогнулись от крайнего удивления, а затем на красивом лице появилась кривая, не сулящая ничего хорошего усмешка. Он, выросший в роскоши и привыкший к абсолютному подчинению, явно не ожидал такого отпора от простой женщины с тряпкой в руках.
— Ну что ж, — произнес он медленно, чеканя каждое слово, и его голос таил в себе неприкрытую угрозу. — Доработаешь этот день до конца смены, и вечером я сам, лично, вышвырну тебя на улицу без выходного пособия. Запомнишь этот день надолго, жалкая недотепа.
С этими жестокими словами Глеб резко развернулся на каблуках и быстрым, нервным шагом направился прочь, в сторону лифтов, бросив на ходу помощнице распоряжение найти ему чистую рубашку. Мария осталась стоять посреди огромного, сверкающего офиса, спиной чувствуя на себе любопытные, жалеющие и откровенно насмешливые взгляды со всех сторон.
Горечь несправедливости и тени прошлого
Весь остаток этого бесконечного утра и начало дня Мария провела, ощущая себя живой мишенью. Она продолжала работать через силу, механически передвигая тележку с моющими средствами, прекрасно понимая, что, вероятнее всего, вечером у нее уже не будет этой работы. Но ей жизненно необходимы были эти небольшие деньги, чтобы просто оплачивать съемную комнатушку на окраине и покупать самые простые продукты. Каждое задание — от тщательной уборки гостевых санузлов до протирания стеклянных дверей — теперь казалось ей изощренной насмешкой судьбы.
Она видела, как Глеб, переодевшись в свежее, вместе со своей накрашенной помощницей и какими-то важными, надутыми от собственной значимости богачами в дорогих костюмах заперся в главной переговорной на этаже. Проходя каждый раз мимо массивных дверей из матового стекла, она слышала их приглушенные, напряженные голоса. Они сидели там уже много часов подряд без перерыва, а она все ждала со сжимающимся от тревоги сердцем, когда же он выйдет и окончательно вышвырнет ее с работы.
И ведь это будет уже не в первый раз в ее сложной, испещренной шрамами жизни. «И почему я не смолчала? Почему мой язык всегда бежит впереди меня?» — горько ругала она сама себя, оттирая очередное пятно на полу. «Ведь могла бы просто опустить глаза и извиниться. Не смогла...»
Ее бодливый, непокорный характер никогда ей спуску не давал. И так было всегда, с самого раннего, безрадостного детства. С того самого страшного дня, когда она вместе с младшим братом попала в холодные стены детского дома после трагической гибели родителей. А когда жестокая система разъединила их с братом, распределив по разным интернатам из-за нехватки мест, она раз и навсегда научилась не сгибаться под ударами судьбы, не плакать на людях и всегда, при любых обстоятельствах давать жесткий отпор обидчикам.
После приюта был серый техникум, потом бесконечная череда тяжелых подработок: то техничкой в школе, то прачкой в городской больнице. Заработок всегда был мизерный, едва хватало на выживание. Ни своей семьи, ни любящих родных, ни крепкого плеча рядом. Все сама. Одна, как перст, среди равнодушных, чужих людей. И вот сегодня — очередной гвоздь в крышку ее метафорического гроба под названием «жизнь». Но уж она ему покажет, этому богатенькому, избалованному павлину, напоследок. Она уйдет с гордо поднятой головой.
Тайный заговор в кулуарах
В обеденный перерыв, когда офис немного опустел, Мария тихонько присела в маленькой, скрытой от посторонних глаз комнате отдыха для технического персонала, чтобы перекусить черствым хлебом с дешевым сыром. Неожиданно дверь приоткрылась, и туда зашли Глеб и его вездесущая помощница, явно ища уединения от чужих глаз.
Вид у обоих был крайне утомленный и вымотанный. Глеб недовольно морщился, потирая виски, словно у него раскалывалась голова. Мария, затаив дыхание в своем углу за шкафчиком, услышала, как помощница, понизив голос до взволнованного шепота, затараторила: — Глеб Викторович, послушайте меня, они нас просто откровенно давят! Условия в этом контракте совершенно кабальные, это чистой воды грабеж, но мы не можем позволить себе потерять этого ключевого поставщика прямо сейчас. Акции рухнут. Ваш покойный отец, царство ему небесное, никогда не одобрил бы такую потерю лица и доли рынка. Нужно усмирить свой пыл, проглотить гордость и подписать все, что они предлагают. Иначе компании конец.
Глеб раздраженно, с надрывом вздохнул и торопливо осмотрелся вокруг, будто хотел сбежать от этой надоедливой референтки, от давящих стен и от всех навалившихся на его плечи гигантских проблем. Тут его взгляд наткнулся на уборщицу, скромно сидящую в углу со своим скудным обедом, и его глаза мгновенно стали жестче, наполнившись утренней неприязнью. — Иди, немедленно прибери в переговорной и долей свежий кофе в термос, а то эти многоуважаемые господа там уже все выхлебали. Не хватает им, видите ли, сервиса! — грубо бросил он, словно срывая на ней свою злость от безысходности.
Мария, едва проглотив сухой бутерброд, молча встала, взяла свои принадлежности и покорно зашла в главную переговорную. Пока она быстро и профессионально протирала длинный полированный стол, убирала испачканные салфетки, расставляла чистые стаканы и доливала ароматный кофе в большой хромированный термос, партнеры компании, вальяжно раскинувшиеся в кожаных креслах, почти не обращали на нее внимания. Для них она была пустым местом, невидимкой, обслуживающим персоналом. Они были слишком увлечены своим конфиденциальным разговором.
Краем уха Мария, отличавшаяся острым слухом, услышала, как один из них — тучный мужчина с сальными глазками и золотыми часами — тихо, с самодовольной, хищной ухмылкой говорил своему соседу: — Если его советник и эта пигалица-помощница и дальше будут ему так советовать, мы с этого щегла вдвое больше сдерем. Обдерем как липку, оставим без копейки! Благо, мальчишка сейчас в абсолютно безвыходной ситуации и ничего не смыслит в жестких играх. Его бы папаша, старый волк, будучи во главе компании, такого произвола ни за что не допустил бы. А этот... мягкотелый. Подпишет, никуда не денется.
Внутри у Марии все похолодело от услышанного. Ее природная смекалка и жизненный опыт быстро сложили пазл. Она отчетливо поняла: молодую компанию Глеба эти прожженные дельцы прямо сейчас пытаются пустить по миру, обманом заставляя подписать разорительный контракт.
В этот самый момент тяжелая дверь переговорной вновь распахнулась, и вошел Глеб. Он сразу заметил Марию, замершую с тряпкой в руке, и его лицо стало еще суровее. — Ты еще здесь? Брысь отсюда немедленно! — рявкнул он на нее. Затем, мгновенно повернувшись к своим коварным партнерам и насильно выдавив из себя вежливую, светскую улыбку, добавил уже совершенно другим, мягким тоном: — Прошу прощения за задержку. Давайте продолжим нашу плодотворную работу, господа.
Буря в пустом офисе
Ближе к позднему вечеру, когда за панорамными окнами уже сгустились синие сумерки и зажглись огни ночного города, партнеры, наконец, покинули офис, громко смеясь и пожимая друг другу руки. Сотрудники давно разошлись по домам. Мария, чья смена подходила к концу, решилась зайти в переговорную, чтобы сделать финальную уборку.
Глеб сидел в огромной, пустой переговорной совершенно один. Он ссутулился в кресле во главе длинного стола, погруженный в глубокие, мрачные мысли. Перед ним на глянцевой поверхности лежал тот самый злосчастный контракт — стопка бумаг, которая должна была решить судьбу дела всей жизни его приемного отца.
— Можно прибраться здесь? — тихо, но твердо спросила Мария, вкатывая свою тележку с ведром, полным мыльной воды.
Глеб не сразу поднял тяжелую голову. Когда он, наконец, посмотрел на нее пустыми, покрасневшими от напряжения глазами, она заметила, что он словно еще не очнулся от дурного, тягучего сна. Он смотрел сквозь нее, несколько секунд не узнавая. — Чего тебе надо? — глухо, надтреснуто спросил он невероятно усталым голосом.
Мария, чуть нахмурившись, повторила, слегка повысив голос, чтобы пробиться сквозь его оцепенение: — Могу я прибраться? Мой рабочий день закончен.
В этот момент расфокусированный взгляд Глеба прояснился, и в его глазах мелькнуло раздраженное узнавание. Лицо мгновенно стало жестким и закрытым. Перед ним стояла та самая дерзкая поломойка, из-за которой, как ему казалось, весь этот ужасный день с самого раннего утра и пошел наперекосяк. Болезненное воспоминание о пролитом горячем кофе и ее утренней отповеди при подчиненных мгновенно вернулось, подстегивая его измотанную нервную систему.
— А, это ты, утренняя недотепа, — мрачно, с сарказмом сказал он, исподлобья глядя на нее из-под тяжелых бровей. — Что ж, конец твоего рабочего дня настал. И конец твоей карьеры здесь. Надеюсь, ты успела сполна насладиться своими последними часами в приличном, цивилизованном месте. Видно, таких, как ты, в подворотнях совсем не учат элементарным манерам и субординации. Суете свой длинный нос, куда не следует. И к тому же, наглая до невозможности.
Мария, до боли сжав побелевшими пальцами ручку своей тележки для уборки, снова гордо вскинула подбородок. В ней закипала та самая детдомовская ярость, защитная реакция на несправедливость. — А кому меня было учить хорошим манерам?! — ее голос зазвенел, эхом отражаясь от пустых стен переговорной. — Да, нет у меня такого богатенького, влиятельного папеньки, как у вас, чтобы щедро оплачивать мне гувернанток и частных учителей этикета! У меня вообще родителей нет. Некому меня было по головке гладить и воспитывать. Я сама себя по жизни выцарапываю, зубами и когтями, чтобы просто с голоду не умереть!
Глеб резко выпрямился в кресле и вперился в нее пронзительным, злым взглядом. Его лицо исказил неподдельный гнев. — Думаешь, твое сиротство — это повод для дешевой жалости? — выплюнул он слова, словно яд. — Или это универсальное оправдание твоей хамской наглости?! Я, чтобы ты знала, тоже прекрасно знаю, каково это — расти без родных родителей. Я сам приемный сын, взятый из грязи! И что с того? Никто вокруг не жаловался на жизнь, все работали и доказывали свою состоятельность, понимаешь? А ты... упрямая и глупая, как коза.
— А я ни у кого жалости и не прошу! Я не жалуюсь, а пробиваюсь сквозь все преграды честным трудом, чтобы выжить! — горячо парировала Мария, делая шаг вперед. Ее голос дрожал от глубокой, многолетней обиды, прорвавшейся наружу. — И уж точно не вам сейчас читать мне морали и говорить о жалобах, когда вы сами сидите в своем дорогом, мягком кожаном кресле и не можете элементарно справиться с парой хитрых пройдох, которые прямо у вас под носом обдирают вашу же компанию как липку!
В огромной переговорной воцарилась невероятно напряженная, густая тишина, которую можно было резать ножом. Их взгляды столкнулись в невидимой битве. В глазах каждого из них сейчас читалась удивительно похожая, неистовая ярость — непокорная, жгучая и все пожирающая.
— Да как ты смеешь вообще открывать рот?! — Глеб вскочил на ноги, повысив голос до крика. Было совершенно очевидно, что меткие слова Марии задели его за самое живое, вскрыли его главный страх оказаться несостоятельным руководителем. — Что ты, уборщица с тряпкой, можешь понимать в моих глобальных проблемах и многомиллионных сделках?! Ты, которая в своей жизни только и умеет, что полы до блеска в чужих сортирах драить! Да кто ты такая, чтобы рассуждать о бизнесе?!
Мария холодно усмехнулась. Ее взгляд стал совершенно ледяным и расчетливым. Ей действительно было абсолютно нечего терять. Хуже, чем увольнение, ей уже ничего не грозило. — Что я понимаю? Я прекрасно понимаю то, что с такими грабительскими контрактами, как вот этот, — она брезгливо указала пальцем на злосчастный документ, лежащий на столе, — вы свою фирму очень скоро пустите по ветру. Финансовая пропасть вам обеспечена. Я слышала, о чем они говорили, когда вас не было в кабинете. Они смеялись над вашей наивностью.
Глеб взревел от бессильной ярости: — Убирайся прочь вон! Пошла вон отсюда! И чтобы духу твоего больше не было в этом здании! — он в бешенстве указал дрожащей рукой на дверь.
Шрам, изменивший всё
Мария, окончательно ослепленная гневом от несправедливых оскорблений и боли за правду, которую не хотели слышать, сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она резким, стремительным движением коршуна бросилась к столу, схватила этот жизненно важный договор и со всей силы швырнула его прямо в свое пластиковое ведро с грязной, мыльной половой водой, которое стояло на ее тележке.
Раздался громкий всплеск. Глеб застыл, лишившись дара речи. Он смотрел расширенными от непередаваемого ужаса глазами, как его многочасовой труд, важнейший, согласованный кровью и потом документ, медленно расплывается, покрывается грязными пятнами и безвозвратно теряет форму в мыльной жиже.
Он тяжело, судорожно задышал, с трудом выходя из ступора. Резко вскочив с места и с грохотом опрокинув тяжелое кресло, он яростно бросился к Марии. — Ты что натворила, сумасшедшая?! — истошно закричал он, и его лицо исказила страшная гримаса гнева.
Он грубо, со всей мужской силой схватил Марию за тонкое запястье правой руки и рывком потащил ее к выходной двери, намереваясь физически вышвырнуть ее в коридор. Тележка для уборки с грохотом покатилась в сторону, больно ударившись о стену и расплескав воду. Мария, отчаянно извиваясь и пытаясь вырваться из его стального захвата, вдруг почувствовала, как его хватка внезапно, необъяснимо ослабла. Пальцы Глеба разжались, словно в нем самом в эту секунду что-то надломилось.
Она испуганно подняла на него глаза и увидела невероятную метаморфозу. Гнев мгновенно, как по волшебству, покинул его лицо, полностью уступив место абсолютному, непередаваемому, парализующему шоку. Его взгляд был словно магнитом прикован к ее обнаженному запястью.
Мария, тяжело дыша, следуя его замершему, безумному взгляду, невольно опустила глаза и увидела свой старый детский шрам. Глубокий, неровный след от сильного пореза в форме полумесяца. Он был там всегда, сколько она себя помнила, как неотъемлемая часть ее самой. Метка далекого, страшного прошлого, о котором она почти никогда не позволяла себе вспоминать, чтобы не разорвать сердце.
Глеб таращился на этот шрам какое-то бесконечно долгое время, беззвучно шевеля побелевшими губами. Затем, словно в трансе, его взгляд медленно метнулся к собственному левому запястью. Он дрожащими пальцами судорожно отдернул манжету дорогой белой рубашки.
Мария потрясенно округлила глаза, перестав дышать. На запястье Глеба, на том же самом месте, отчетливо виднелись точно такие же застаревшие, неровные следы от глубокого пореза в виде полумесяца. Она медленно подняла взгляд на его лицо и увидела, как в его влажных глазах отражается настоящая буря эмоций: полное неверие, глубочайшее потрясение, отрицание, а затем и что-то очень похожее на глубокую, до боли знакомую, щемящую тоску. Его всегда надменное, холодное лицо вдруг изменилось, став невероятно беззащитным и уязвимым. И именно в этот самый миг, сквозь маску успешного бизнесмена, она вдруг увидела в нем черты, которые до сих пор почему-то не замечала. Черты, которые были до сумасшествия, до дрожи в коленях знакомы.
Он, все еще не веря самому себе, словно боясь спугнуть мираж, хрипло прошептал. Его сорванный голос был едва слышен в тишине комнаты: — Что... что это за шрам? Откуда он у тебя?
Мария замерла, боясь пошевелиться. Ее собственное израненное сердце в этот миг пронзила такая острая, невыносимая боль узнавания, столь сильная, что перехватило дыхание в груди. Она переводила расфокусированный взгляд со своего шрама на его дрожащую, протянутую руку, а затем на его потрясенное, бледное лицо.
В ее измученном сознании, словно по щелчку невидимого выключателя, закрытые на множество замков воспоминания нахлынули не просто волной, а настоящим сокрушительным цунами, сметающим все на своем пути. Мрачное, серое здание детского дома на окраине города. Запах хлорки и пригоревшей каши. Она — маленькая, испуганная девочка с туго заплетенными косичками. Их с младшим братом тайный, секретный уголок под корнями старого дуба на заднем дворе, куда они прятались от злых воспитателей. Кусочек найденного стекла. Горячий детский шепот, слезы на щеках и наивная клятва никогда не расставаться, скрепленная кровью. Кровные брат и сестра.
Она вспомнила абсолютно все. Его звонкий, заразительный смех, то, как он, будучи младше, отчаянно дрался и защищал ее от старших хулиганов. И его имя... имя, которое она почти забыла за эти долгие, одинокие годы выживания.
Вся ее сжигающая ярость, вся смертельная усталость этого безумного дня мгновенно, без следа испарились, оставив после себя лишь звенящий, оглушающий шок. Невероятная, головокружительная догадка молнией осенила ее разум. Мог ли этот чужой, взрослый мужчина, Глеб, ее высокомерный начальник, ее заклятый враг на этот сегодняшний день, оказаться ее потерянным навсегда младшим братом?
Из его судорожно вздымающейся груди вырвался надрывный, полный боли и надежды шепот: — Маруська... это ты?
Слезы, которые она так долго сдерживала всю свою жизнь, мощным потоком хлынули из глаз Марии. Она не могла сказать ни слова. Не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями, она резко развернулась и, не оглядываясь, пулей выбежала из переговорной, оставив потрясенного Глеба в полном, звенящем недоумении одного.
Он вздрогнул, сделал шаг следом, пытаясь окликнуть ее, но слова тяжелым комом застряли в пересохшем горле. «Что это было? Господи, неужели такое чудо вообще возможно?» — тысячи мыслей и вопросов диким роем пронеслись в его голове, пока он беспомощно смотрел на распахнутую дверь, за которой скрылась уборщица.
Но через одно короткое, показавшееся вечностью мгновение, Мария стремглав влетела обратно. Она крепко прижимала к груди свою старую, потертую из кожзаменителя женскую сумочку. Ее огрубевшие от постоянной работы в воде руки предательски дрожали, когда она лихорадочно, срывая молнию, рылась в ее недрах. Наконец она достала что-то маленькое и бережно протянула ему.
Это был крошечный, сильно пожелтевший, потрескавшийся от неумолимого времени и постоянных прикосновений фотоснимок. На этой старой фотографии были запечатлены трое: двое счастливо улыбающихся маленьких детей — кудрявый мальчик и девочка с бантиками, которые крепко обнимали с двух сторон молодую, красивую женщину со светлыми глазами.
— Как... скажи мне, как звали нашу маму? — сдавленно, сквозь душащие слезы спросила Мария, держа это единственное сокровище у Глеба перед самым носом. Ее дрожащий голос был полон такой отчаянной, безумной надежды, что на это было больно смотреть.
Глеб опустил взгляд на потертое фото, и его глаза расширились до предела. Он моментально узнал эти родные лица, которые приходили к нему в снах все его детство. — Галя... Галина, — едва слышно, на одном дыхании выдохнул он, и одинокая скупая мужская слеза скатилась по его щеке.
Мария непослушными пальцами перевернула фотографию. На пожелтевшем обороте красивым, витиеватым женским почерком было выведено выцветшими чернилами: «Я всегда с вами, мои ангелы. Мама». А рядом, чуть криво, неровными печатными буквами, явно детской рукой, было нацарапано узнаваемое имя: «Галина».
В этот священный момент всякая, даже малейшая тень сомнения навсегда исчезла из комнаты. Их невероятное родство было не просто странным совпадением старых шрамов на руках или случайно совпавшим именем матери. Это было настоящее, живое доказательство, неоспоримая истина, навечно запечатленная на клочке старой фотобумаги.
Глеб с глухим стоном рванулся вперед и обнял Марию так крепко, с такой отчаянной силой, словно пытался в одном этом объятии наверстать все украденные у них долгие годы разлуки.
Возвращение потерянной семьи
Они долго стояли, крепко прижавшись друг к другу, в центре большой, опустевшей переговорной, освещенной лишь тусклым светом настольной лампы. Глаза сильного, властного руководителя Глеба были полны горьких и одновременно счастливых слез. Мария тоже безудержно плакала, уткнувшись лицом в его дорогой, пахнущий парфюмом пиджак.
— Маруська... сестренка... как же, как это вообще возможно? — бесконечно шептал Глеб как заведенный, гладя ее по спине и прижимая к себе еще крепче, словно панически боясь, что если он отпустит руки, она снова исчезнет, растворится в воздухе как прекрасный сон. — Я же столько лет искал тебя... Столько запросов делал, когда отец оставил мне компанию... Мне сказали, что твои следы затерялись где-то на Урале...
Мария не могла связно ответить. Все ее внутренние силы, тот прочный стальной стержень, который она копила и ковала годами, чтобы держаться на плаву, чтобы выживать одной в этом жестоком, равнодушном мире, разом, в одночасье покинули ее. Ноги предательски подкосились, она начала оседать на пол, но брат надежно удержал ее. Она стояла, закрывая мокрое лицо руками, и просто рыдала в голос, не стесняясь своей слабости. В этот миг ей ничего не было нужно в этом огромном мире. Ей нужен был только он — единственная родная душа на всей планете, кровь от крови, которую она давным-давно считала навсегда, безвозвратно потерянной.
Она безостановочно повторяла сквозь тяжелые всхлипы, едва слышно, словно все еще не смея до конца поверить в это чудо: — Братик... маленький мой... неужели это правда ты?
Глеб осторожно поцеловал ее в макушку, бережно перебирая пряди ее волос. — Тише, Маруська, тише, родная. Теперь все будет хорошо. Теперь мы вместе, и я тебя больше никому в обиду не дам.
Они стояли так очень долго, пока буря эмоций не улеглась, и их громкие рыдания не стихли до тихого, измотанного всхлипывания. Никакие слова в эти минуты были больше не нужны. Их крепкие объятия говорили красноречивее любых самых красивых и правильных фраз.
Наконец, Глеб аккуратно, нехотя отпустил Марию. Он подошел к офисному кулеру в углу, налил полный пластиковый стакан прохладной воды и вернулся к сестре. — На, выпей, успокойся немного, — с бесконечной, забытой нежностью произнес он, протягивая ей стакан все еще подрагивающими руками.
Мария жадно, несколькими глотками выпила воду, пытаясь окончательно прийти в себя и унять колотящееся в горле сердце. Ее сбитое дыхание постепенно выровнялось, хотя глаза все еще оставались красными и опухшими от пролитых слез счастья.
Только в этот момент, немного успокоившись, Глеб перевел взгляд на пол и снова заметил злосчастный контракт. Документ безнадежно плавал на дне ведра с грязной мыльной водой, превратившись в бесформенную серую массу папье-маше. Лицо брата на секунду снова исказилось от досады, а затем он лишь устало покачал головой и горько усмехнулся: — Что же ты натворила, ураган ты мой, Маруська? — с тяжелым вздохом произнес он, глядя на этот мокрый ошметок бумаги. — Как бы там ни было, я должен был обязательно подписать его до завтрашнего утра. Теперь у меня будут гигантские проблемы с советом директоров.
Мария решительно вытерла остатки слез тыльной стороной ладони. В ее покрасневших глазах, несмотря на сильнейшее эмоциональное потрясение, вновь ярко вспыхнула прежняя боевая искра и природная решимость. — Глеб, послушай меня внимательно. Не надо жалеть об этой макулатуре. Я своими собственными ушами слышала, что именно они говорили о тебе сегодня днем, когда ты выходил из кабинета. Они говорили о том, что собираются цинично ободрать твою компанию до нитки. Они откровенно смеялись над тобой, называя мягкотелым юнцом! Этот договор — это не спасение, это просто финансовый крах для вас. Настоящая западня. Никто в здравом уме и твердой памяти не подпишет такой кабальный контракт. Они просто нагло пользуются твоей сложной ситуацией и неопытностью, пытаясь загнать в угол.
Глеб замер и изумленно посмотрел на свою сестру. Он, выпускник престижного зарубежного университета, человек, который считал себя таким проницательным бизнесменом, настолько увяз в своих бесконечных проблемах, стрессах и страхах не оправдать надежды приемного отца, что в упор не замечал совершенно очевидных вещей.
Простые, рубленые слова Марии, ее жизненная прямота и невероятная уличная проницательность вдруг, словно яркий прожектор, осветили для него всю эту запутанную ситуацию под совершенно новым, правильным углом. Он в деталях вспомнил все подозрительные мелочи, все скользкие недомолвки в поведении этих партнеров, их торопливость и давление. И тут же с пугающей ясностью понял: его необразованная сестра была абсолютно, на все сто процентов права. Она, сама того не ведая, интуитивно указала ему на роковую, смертельную для бизнеса ошибку.
— Боже мой, как я мог быть так слеп и наивен? — прошептал Глеб, тяжело опускаясь в кресло и чувствуя, как с его измученной души свалился огромный, придавливающий к земле бетонный камень. — Ты же... ты же буквально спасла меня и компанию отца от разорения.
Он резко поднялся, отошел на шаг назад и внимательно оглядел ее с ног до головы, словно видя совершенно другого человека. Перед ним стояла не уставшая уборщица в мешковатой униформе, а мудрая, сильная женщина, прошедшая суровую школу жизни. — Никакая ты больше не уборщица, Маруська. Забудь об этом навсегда, — его голос зазвучал твердо и уверенно. — Ты — гений интуиции, и тебе совершенно нечего делать с грязной тряпкой в руках. Ты нужна мне здесь, рядом. Со мной.
Его глаза сияли неподдельным энтузиазмом. Вдруг он спохватился и быстро спросил: — Где ты сейчас живешь? В каких условиях? И прежде чем удивленная Мария успела открыть рот, чтобы ответить про свою убогую комнатку на окраине, Глеб безапелляционно махнул рукой: — Впрочем, это совершенно неважно. Ты собираешь вещи и переезжаешь ко мне домой. Немедленно. Сегодня же вечером. Места в доме хватит на десятерых.
Затем его взгляд стал предельно серьезным, почти деловым: — Я тебя больше никуда от себя не отпущу, слышишь? Никогда. И знаешь что еще? Я хочу научить тебя абсолютно всему, что умею и знаю в бизнесе сам. Я хочу, чтобы ты работала бок о бок со мной в руководстве. Помнишь, как мы обещали друг другу в детдоме? Всегда и везде быть вместе, прикрывая спину друг другу.
Мария слушала его, затаив дыхание, и просто не могла поверить своим ушам. Из бесправной поломойки, которую каждый мог унизить, — в партнеры директора. Из всеми забытой, потерянной сироты — в любящую семью. Она закрыла лицо руками и снова заплакала. Но на этот раз это были слезы невероятной, светлой надежды и безграничного счастья, наполнившего ее истерзанное сердце.
Новая глава и триумф
Первые несколько месяцев после категорического отказа Глеба от подписания той кабальной сделки были невероятно трудными и турбулентными для компании. Конкуренты откровенно ликовали, предвкушая скорый крах молодого руководителя. Бывшие партнеры пытались жестоко отомстить, пользуясь моментом временной слабости, а финансовые показатели стремительно падали вниз.
Но Глеб и Мария, теперь уже выступающие не просто как брат и сестра, а как единая, неразрушимая и монолитная команда, стояли плечом к плечу против всех невзгод. Глеб, формально оставаясь генеральным директором компании, всецело доверился чутью Марии. А она, в свою очередь, обладая цепким умом, феноменальной памятью и благодаря своей невероятной жизненной наблюдательности и природной крестьянской смекалке, жадно и феноменально быстро училась всем сложным основам инвестиционного бизнеса.
Ее нестандартные, свежие, а порой даже по-хорошему нахальные, уличные идеи и их общий, пробивной характер помогли им обоим не только выстоять под градом проблем, но и найти новых, куда более честных, прозрачных и выгодных партнеров на рынке. Мария, безошибочно чувствующая фальшь в людях за версту, стала главным фильтром компании на переговорах. В итоге они смогли договориться о потрясающих сделках, о которых раньше не могли и мечтать.
Месяц за месяцем, компания медленно, но верно выгребла из страшного водоворота грозящего банкротства. Вскоре она стала даже сильнее, прибыльнее и влиятельнее, чем когда-либо при жизни приемного отца Глеба. И произошло это благодаря не только блестящему академическому уму и образованию Глеба, но и бесценному, выкованному в тяжелейших лишениях житейскому чутью его родной сестры Марии.
Но самое главное в этой истории было вовсе не спасение многомиллионного бизнеса. Самое главное заключалось в том, что Глеб и Мария наконец-то вновь обрели ту самую настоящую, любящую семью, о которой они оба тайно и отчаянно мечтали всю свою сознательную жизнь, глядя на старую мамину фотографию.
Ведь иногда, как доказывает сама жизнь, даже самый мрачный, безнадежный и вопиюще несправедливый день может неожиданно обернуться началом нового, невероятно счастливого пути. Главное — никогда не сдаваться, не прогибаться под ударами судьбы, сохранять гордость и до последнего вздоха верить в то, что настоящее чудо возможно.
Понравилась ли вам эта история о том, как одна брошенная в ведро бумага изменила судьбы людей и вернула потерянную семью? Как вы считаете, справедливо ли жизнь вознаградила Марию за ее непростой характер и честность? Обязательно поделитесь своим мнением в комментариях ниже — нам очень важно знать, что вы думаете об этой ситуации! Ставьте лайк, если дочитали до конца.