Солнце еще не взошло, но Алина уже проснулась. Ее разбудил не будильник и не свет, пробивающийся сквозь плотные шторы спальни.
Ее разбудил звук, тяжелый, ритмичный тудух, тудух. Кто-то наверху мерил шагами комнату, и каждый шаг отдавался глухим эхом в стенах их квартиры, отзываясь вибрацией в голове.
Она открыла глаза и уставилась в белый потолок. Ровно в шесть утра, как по расписанию, Валентина Петровна, ее свекровь, начинала свой день.
Алина лежала неподвижно, боялась пошевелиться, словно это могло усилить звук.
Рядом, раскинувшись на кровати, безмятежно спал Дмитрий. Он никогда не слышал звуков или делал вид, что не слышал.
К тудух-тудух добавился звук льющейся воды в трубах — свекровь, видимо, пошла в душ.
Затем раздался характерный скрежет — это Валентина Петровна двигала кровать. Алина знала каждое движение соседки сверху на слух.
— Господи, — прошептала она, закрывая глаза ладонью. Ей хотелось заплакать, закричать или залезть на стену.
Это продолжалось уже два года. Ровно два года с того момента, как они с Димой, окрыленные счастьем, въехали в эту просторную трехкомнатную квартиру в новостройке.
Квартира была прекрасна: большие окна, удобная планировка и тихий двор. Алина, дизайнер, с любовью продумывала каждую деталь интерьера, выбирала обои, мучилась с выбором оттенка для кухонного гарнитура.
Радость была разрушена в первый же месяц, когда выяснилось, что квартиру этажом выше, прямо над ними, купила для себя мама Димы, Валентина Петровна.
— Это же гениально! — воскликнул тогда муж, хлопая в ладоши. — Мама будет рядом, поможет с детьми, когда они появятся, и при этом у каждого своя жилплощадь! Никаких тебе совместных бытовых проблем!
Алина тогда промолчала. Ей идея не показалась гениальной. Она знала Валентину Петровну как женщину властную, педантичную и обладающую удивительной способностью делать замечания по любому поводу.
Но любовь к Диме и вера в лучшее заставили ее согласиться. «Ладно, — подумала она, — это же не коммуналка, у каждого своя дверь. Поживем — увидим».
Алина увидел все очень быстро. Первое время она списывала шум на ремонт. Однако ремонт закончился, а шум остался.
Валентина Петровна оказалась «жаворонком» с гипертрофированной любовью к порядку и тяжелой поступью слона в посудной лавке.
Она вставала в шесть утра и начинала «жить»: ходила, гремела, двигала мебель (казалось, что она каждое утро переставляет кресла), мыла полы с грохотом ведра.
Поздно вечером, около одиннадцати, ритуал повторялся: подготовка ко сну сопровождалась не менее интенсивной ходьбой и звуками падающих предметов.
Алина пробовала разговаривать со свекровью. Сначала мягко, по-женски:
— Валентина Петровна, здравствуйте! Как ваши дела? Скажите, а вы не могли бы чуть потише ходить по утрам? Я работаю из дома и мне бы хотелось поспать хотя бы до восьми.
Свекровь, высокая, статная женщина с идеальной укладкой седых волос и пронзительными глазами, посмотрела на неё с легким прищуром и недоумением:
— Алиночка, милая, я прекрасно тебя понимаю. Но пойми и ты меня. Я человек старой закалки, мне лежать до обеда не хочется. Да и как я могу ходить тише? Я же хожу, как все люди. Это в ваших современных домах такая плохая звукоизоляция. Это строители виноваты, а не я.
С того дня на все недовольства невестки она винила строителей, тонкие перекрытия, городской шум, но только не себя. Дима, когда Алина жаловалась ему, сначала отмахивался:
— Алин, ну это же моя мама. Ну что ты хочешь? Она пожилой человек, ей тяжело перестроиться. Ну потерпи, купи беруши.
Алина купила беруши. Они давили на уши, выпадали по ночам, и сквозь них все равно пробивался этот проклятый «тудух-тудух».
Она стала раздражительной, невыспавшейся. Работа над дизайн-проектами, требующая концентрации и творческого подхода, превратилась в пытку.
Звуки сверху преследовали её везде: в спальне, в гостиной, на кухне. Казалось, что даже стены вибрируют.
Очередной виток конфликта произошел месяц назад. В воскресенье утром, в семь утра, Валентина Петровна решила, видимо, сделать генеральную уборку.
Алина, трясясь от гнева, накинула халат и побежала наверх, к ней в квартиру. Она позвонила в дверь. Ей открыла свекровь, в фартуке и с тряпкой в руках.
— Валентина Петровна! Вы с ума сошли?! Семь утра воскресенья! Вы что, мебель переставляете?
— Алиночка, не кричи, пожалуйста. Я не переставляю, я просто протерла пыль за шкафом. Он тяжелый, вот и создал немного шума. А что случилось?
— Я не высыпаюсь уже два года! Я не могу работать! Это уже просто невозможно терпеть!
Свекровь поджала губы, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Знаешь что, дорогая, — голос Валентины Петровны стал ледяным, как у учительницы, отчитывающей двоечника. — Это мой дом, и я имею право делать в нем уборку тогда, когда мне удобно. Если тебя что-то не устраивает, разбирайся со строителями или покупай квартиру с лучшей звукоизоляцией. А ко мне с претензиями не ходи. И запомни: эта квартира куплена на мои деньги, и я никому не позволю указывать мне, как в ней жить.
Диалог закончился тем, что дверь перед носом Алины захлопнулась. В тот же день невестка вызвала полицию.
Приехал уставший лейтенант, послушал их обеих, пожал плечами и составил протокол о нарушении тишины.
Формально он был на стороне Алины, так как время было нерабочее. Но Валентина Петровна открыла дверь с таким невозмутимым видом, с таким искренним недоумением на лице, что полицейский явно почувствовал себя неловко. Он уехал, толком ничего не решив.
Вечером состоялся тяжелый разговор с Димой. Алина ждала его с работы, кипя от возмущения. Когда он вошел, жена набросилась на него с порога:
— Дима, это не может так продолжаться! Я сегодня вызвала полицию на твою мать!
Дмитрий устало снял пальто и прошел на кухню. Он налил себе воды, медленно выпил и только потом повернулся к жене.
— Я знаю. Мне мама уже позвонила. Она рыдала в трубку.
— Рыдала? — Алина опешила. — Это я должна рыдать! Она мне всю жизнь портит!
— Алина, — голос Димы был спокойным, но в нем чувствовалось раздражение, которое она слышала очень редко. — Прекрати. Мама пожилой человек. Она одна. У неё никого нет, кроме нас. Она хотела быть рядом с сыном, поэтому и купила эту квартиру. А ты что делаешь? Ты травишь её, вызываешь полицию, позоришь перед соседями. Как мне теперь людям в глаза смотреть?
— То есть, это я виновата? — Алина почувствовала, как внутри закипает отчаяние. — Я хочу тишины в собственном доме! Я хочу выспаться! Я твоя жена или кто? Почему ты не защищаешь меня?
— Я защищаю справедливость, — отрезал Дима. — Мама не делает ничего криминального. Она просто живет. А ты должна быть мудрее. Ты должна терпеть и сглаживать углы, а не раздувать конфликт. Это же моя мать.
— Терпеть? — женщина не поверила своим ушам. — Терпеть самодурство? Дима, я так больше не могу. Если ты не можешь повлиять на свою мать, нам нужно продавать эту квартиру и переезжать.
Это был тщательно обдуманный ультиматум. Дима посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом.
— Продавать квартиру? Ты соображаешь, что говоришь? Мы только всё обустроили, взяли ипотеку... Это не игрушки.
— А мои нервы — игрушки? — закричала Алина. — Я на стенку лезу от этого «тудух-тудух»! Я её слышу, даже когда нет! У меня начинается невроз!
Разговор ничем не закончился. Дима ушел в гостиную спать на диване, громко хлопнув дверью.
Алина осталась одна в спальне, слушая, как над головой, словно в насмешку, снова кто-то ходит.
Несколько дней супруги почти не разговаривали. Алина ходила мрачнее тучи, Дима делал вид, что ничего не происходит. Атмосфера в доме накалилась до предела.
Алина начала искать риелторов, изучать объявления о продаже квартир. Она решила, что поставит мужа перед фактом: либо она, либо мама.
В конце концов, это её жизнь и её здоровье. Она нашла надежную компанию, договорилась о предварительной оценке.
В обед, когда Дима был на работе, а свекровь, к счастью, ушла в поликлинику, Алина принимала у себя дома молодого риелтора Антона.
Они ходили по комнатам, мужчина что-то записывал в планшет, нахваливал ремонт и удачную планировку.
— Да, с такими вводными можно продать довольно быстро, — щебетал он. — Если цена будет адекватной...
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Алина похолодела. Дверь открылась, и на пороге возникла Валентина Петровна.
В руках у неё был пакет с продуктами. Увидев в прихожей незнакомого мужчину с бейджем риелторской компании, она замерла. Её глаза превратились в две ледяные щели.
— Алина, — голос её прозвучал обманчиво спокойно, — а кто этот молодой человек, и что он делает в вашей квартире? — спросила она, хотя уже всё поняла.
— Валентина Петровна... — Алина растерялась. — Это... это риелтор. Мы с Димой думаем продавать квартиру.
— Продавать? — переспросила свекровь, медленно заходя в коридор. Она поставила пакет на пол и сложила руки на груди. — Вот как. Интересно. А Дима знает, что вы «думаете» ее продавать?
— Это наше общее решение, — твердо сказала Алина, хотя внутри у неё всё дрожало. — Нам нужно пространство. Тишина.
— Тишина, значит, — усмехнулась Валентина Петровна, и в этой усмешке было столько яда, что Антон, почувствовав неладное, поспешил распрощаться.
— Я позвоню вам завтра, Алина Викторовна, — пробормотал он и быстро исчез за дверью.
Как только дверь за ним закрылась, свекровь взорвалась.
— Ах ты неблагодарная! — зашипела она, надвигаясь на Алину. — Я два года терпела твои выходки, твои звонки в полицию, твои истерики! Я хотела быть рядом с сыном, смотреть, как вы живете, помогать вам! А ты? Ты решила сбежать? Разрушить семью?
— При чем здесь вы? — Алина тоже перешла на крик. — Мы продаем свою квартиру! Вы остаетесь в своей! Это никак вас не касается!
— Не касается?! — взвизгнула Валентина Петровна. — Дима — моя кровь! И всё, что касается его, касается и меня! Ты хочешь увезти его от меня! Я знаю, ты всегда меня ненавидела, всегда точила на меня зуб! Ты специально хочешь поссорить меня с сыном! Не выйдет!
Они кричали друг на друга, перебивая и не слушая. Алина кричала про шум, про бессонные ночи, про свое право на личное пространство.
Валентина Петровна — про материнское сердце, про неблагодарность, про то, как она мечтала о внуках, а получила невестку-истеричку.
В этом аду и застал их Дмитрий, вернувшийся с работы пораньше. Он стоял в дверях и смотрел на двух самых близких женщин, готовых накинуться друг на друга.
— Хватит! — рявкнул мужчина так, что стены, казалось, дрогнули.
Женщины замолчали и уставились на него. Дима был бледен. Он перевел взгляд с матери на жену.
— Я всё слышал, — сказал он глухо и посмотрел на Алину. — Ты правда позвала риелтора, не сказав мне ни слова?
— Дима, я не могу больше так жить, — Алина всхлипнула, слёзы, которые она сдерживала, хлынули наружу. — Я не сплю и не живу. Выбери: или я, или она.
— А ты, мама? — Дима повернулся к Валентине Петровне. — Ты правда считаешь, что имеешь право вторгаться в нашу жизнь вот так?
— Я не вторгаюсь, сынок, — голос матери дрогнул, она вдруг стала жалкой и старой. — Я живу своей жизнью. А она... она просто не хочет меня принимать. Я для неё чужая.
— Вы специально шумите! — выкрикнула Алина. — Вы делаете это мне назло, потому что не можете смириться, что у вашего мальчика есть другая женщина!
— А ты... — начала Валентина Петровна, но Дима ее перебил.
— Молчать! — он схватился за голову. — Я не могу больше это слушать. Вы обе меня с ума сведете! Значит, так. Квартиру продавать мы не будем. У нас ипотека и вложен труд. Но так дальше жить тоже нельзя.
Он подошел к Алине и взял её за руку. Та была холодной и дрожала.
— Алина права, мама. Мы имеем право на тишину в своем доме.
Валентина Петровна ахнула и схватилась за сердце.
— Ты... ты против меня?
— Я за справедливость, — устало повторил он слова, сказанные когда-то Алине. — Если ты, мама, не можешь ходить тише, если тебе нужна уборка в шесть утра, то, может быть, тебе стоит продать свою квартиру и переехать в дом, где нет соседей снизу? Например, в частный дом или на первый этаж. Я помогу тебе с переездом. Или купим квартиру с хорошей звукоизоляцией.
После этих слов Валентина Петровна посмотрела на сына с таким ужасом, словно он ударил её.
— Ты гонишь меня? Ради неё? — она ткнула пальцем в Алину.
— Я не гоню, а предлагаю решение, — твердо сказал Дима. — Чтобы никто никому не мешал, чтобы ты жила спокойно, делала, что хочешь, и мы жили спокойно. Это единственный выход. Или ты, мама, идешь нам навстречу и пытаешься снизить шум (купим ковры, мягкую обувь, перестанешь греметь посудой в шесть утра), или мы помогаем тебе с переездом. Но чтобы эти скандалы прекратились навсегда!
В квартире повисла звенящая тишина. Алина смотрела на мужа и не верила тому, что услышала.
Он впервые за два года встал на её сторону. Валентина Петровна стояла, вцепившись в спинку стула.
Её лицо менялось. На нем отражались гнев, обида, боль, и, наконец, странная покорность.
Она поняла, что сын не шутит и что её власть над ним, которую женщина считала абсолютной, дала трещину. И виновата в этом, по её мнению, была, конечно, невестка.
— Хорошо, — выдохнула она, и в этом слове было столько ненависти, что Алина поежилась. — Я подумаю над твоими словами, сын. Но знай: если я уеду, я уеду навсегда. И обратного пути не будет.
Она развернулась и, не попрощавшись, вышла вон, громко хлопнув дверью. Её шаги над головой — тяжелые, гневные — еще долго звучали в наступившей тишине.
Алина и Дима остались одни. Алина подошла к мужу и обняла его. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, потом медленно обнял её в ответ.
— Спасибо, — прошептала она.
— Погоди благодарить, — глухо ответил он. — Мы ещё не знаем, что мама решит.
Этой ночью Алина спала как убитая. Впервые за долгое время. Было ли это от усталости, от выплеснутых эмоций или от того, что сверху было тихо — она не знала.
Валентина Петровна молчала. Не было слышно ни шагов, ни звуков льющейся воды. Казалось, квартира опустела.
Утром Алина проснулась сама, без посторонней помощи. Часы показывали девять.
Солнце заливало спальню. Она прислушалась: тишина. Такая полная, почти неестественная тишина, что у неё зазвенело в ушах.
Она осторожно вышла в коридор. Дверь в комнату Димы была приоткрыта, кровать аккуратно застелена.
На кухне её ждала записка: «Ушел к маме, поговорить. Д.». Алина налила себе кофе. Руки слегка задрожали.
Что он ей скажет? Уговорит остаться и обещать вести себя тише? Или они, действительно, начнут искать ей новый дом?
Алина понимала, что второго варианта Валентина Петровна им не простит никогда. Отношения будут разрушены окончательно.
Прошел час. Два. Алина места себе не находила. Она то садилась за рабочий стол, то вставала, то подходила к окну.
Внезапно раздался звонок в дверь. Сердце Алины ушло в пятки. Она пошла открывать.
На пороге стоял Дима, бледный, уставший, с красными глазами. Он молча вошел и присел на пуфик в прихожей.
— Ну? — выдохнула Алина. — Что она сказала?
Дима поднял на неё глаза. В них была такая усталость и такая горечь, что Алина похолодела.
— Она продает квартиру, — тихо сказал он. — Уже нашла риелтора. Сказала, что не желает жить рядом с женщиной, которая настроила сына против матери. Сказала, что я предатель и что она уезжает к сестре в другой город.
Алина прикрыла рот рукой. Победа, о которой она так мечтала, вдруг показалась горькой.
Она добилась тишины, но ценой потери матери для мужа. Дима встал и, не глядя на неё, прошел в комнату.
Алина осталась стоять в прихожей, слушая, как за стеной муж пытается справиться с тем, что наделали две любящие его женщины.
Через три месяца нашелся покупатель на квартиру Валентины Петровны. Женщина съехала из нее молчком, даже не удосужившись попрощаться с сыном и невесткой.
С того дня все общение Валентины Петровны с Димой сошло на нет. Она внесла сына в черный список, чтобы он больше не беспокоил ее и не напоминал о предательстве.