Несколько лет назад по моей просьбе отец, тогда ещё был в силах, записал свои воспоминания о послевоенном детстве и юности. Записал посреди общей тетради, между решениями математических задач и примеров, какими он занимался большую часть жизни. У него плохой почерк, и в тот раз я поленился разбирать его каракули. Но вот наткнувшись недавно в шкафу среди груды бумаг на эти воспоминания - я вовсе позабыл о них - вдруг с изумлением обнаружил, что отец поведал истории, которые никогда не рассказывал нам устно. Верно заметил поэт Евтушенко:
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.
Признаться, это было горькое чтение. Предлагаю наиболее интересные фрагменты с убеждением, что это тоже наша история, которую нужно обязательно помнить, чтобы понимать настоящее и выстраивать ориентиры.
ХОТЬ В ПЕТЛЮ ЛЕЗЬ
Окончание войны мне и моей маме не принесло большой радости: отец не вернулся, жизнь в деревне почти не изменилась. С раннего утра до позднего вечера мать была на колхозной работе, я оставался дома один или уходил к бабушке, которая жила в соседней избе. Жили очень бедно: старая из холста одежда, обувь - лапти, однообразная еда - хлеб из ячневой муки, картошка, молоко. За работу матери ставили в потрепанной тетради отметку чёрточкой - трудодень, который должен быть оплачен в конце календарного года. Год заканчивался, и мать получала мешка два-три зерна и больше ничего.
В деревне широко использовался детский труд: на летних каникулах с утра до вечера, в учебное время после занятий. Он совсем не оплачивался. Приходила в негодность последняя одежда. Как учатся дети, деревенское начальство не волновало. Некоторые не получали даже начального образования. Я окончил семь классов, как хотелось учиться дальше, но увы!
От своего подсобного хозяйства, огорода и коровы, оставались также ячмень, картошка, обрат. Государство забирало масло, мясо, яйца и требовало деньги, которых у матери не было. Агенты-сборщики нашли выход: вместо пособия по потере кормильца в дом приносили квитанции об уплате налога. Как-то мать растопила печь и собралась готовить завтрак. Постучали в дверь. Вошла женщина, сборщик налогов, и стала настырно требовать, чтобы мать погасила долг. "Я каждый день с утра до вечера работаю в колхозе, но за это денег мне не дают. У меня их нет", - с волнением и негодованием говорила мать. Сборщица налогов возражала: "Всё равно надо найти деньги, может быть, что-нибудь продать". Она осмотрела нашу избу, ценных вещей не обнаружила и ушла.
Мать не видела выхода из своего положения, сильно расстроилась, обозлилась. Схватила со стены деревянную иконку с изображением Христа и швырнула её в горящую печь: "На тебя нечего надеяться, ты не поможешь!". Затем под причитания в печь полетели только что родившиеся котята кошки Мурки. Я заплакал, залез на полати и стал думать о нашем житье. Вскоре пришла Мурка, легла мне на грудь, стала напевать свои грустные волшебные песни.
Мать переживала за моё будущее, не хотела для меня такой жизни, как у неё. От безысходности перед ней стоял вопрос: быть или не быть, жить или не жить, а я не догадывался, работал, играл с ребятишками. Однажды прибежал с улицы, открыл дверь и вижу: с середины потолка свисает верёвка, оканчивающаяся петлёй. Под ней стоит табуретка. Посмотрел налево - никого нет. Посмотрел направо и увидел мать с поднятым топором. Я почему-то не испугался, не отскочил назад, а тихо сказал: "Мама". Она опустила топор. Потом, некоторое время спустя, рассказала мне, что хотела убить меня и покончить с собой".
ТИФ
В войну и первые годы после войны моющих средств не было совершенно. Появились вши: платяные (в обиходе их называли бельевыми) и головные. Мой дядя работал на лесозаготовках и в конце каждой недели присылал матери одежду для стирки. По одежде ходили полчища бельевых вшей. Мать бросала одежду в хорошо натопленную русскую печь. Когда одежда прожаривалась, она стирала её вручную.
Как-то я привёл домой деревенского друга Толю. Он всё время почёсывал голову. "Ну-ка садись на табуретку!", - сказала ему мама и стала рассматривать его волосы. Я тоже подошёл ближе и увидел: голова, как муравейник - вшей было видимо-невидимо. Мать тогда взяла ножницы и остригла мальчика наголо, а потом вымыла ему голову.
Вши являлись переносчиками опасной болезни - сыпного тифа. Когда тиф пришёл в нашу деревню, то власти с намерением избежать его распространения решили всех больных разместить в нашем доме. Мы с матерью жили вдвоём в довольно большой избе, которую поставил отец перед самым уходом на фронт.
Соседство с больными привело к тому, что я заболел. Мать каким-то чудом убереглась. Тяжёлая болезнь. Температура тела поднималась за сорок градусов. Менялись вкусовые ощущения: любая пища казалась противной. Иногда я терял сознание. Мать не верила, что я выживу, и спросила, как меня похоронить. Я ответил, что не умру - и выжил.
Прим. Я обсудил с отцом эпизод о размещении больных тифом в жилом доме, в семье с ребёнком, и не мог найти версию, объясняющую такие действия местного руководства. В Википедии значится, что в 1942 году советский учёный Пшеничнов создал эффективную вакцину для профилактики тифа. Широкое её применение позволило предотвратить эпидемию сыпняка в действующей армии и в тылу во время войны. Однако в вятской глубинке её, выходит, почему-то не использовали.
СЕЛЬСКИЕ ПРАЗДНИКИ
В деревне летом было два дня выходных: Троица и Троицкая суббота.
Троицу проводили в деревне Павлушонки. Молодёжь танцевала под гармошку, пьяные мужики устраивали кулачные бои. Дремали неказистые избушки, весело шумели высокие тополя.
Я шёл посмотреть на зрелище. На пути мне встретился молодой парень Ваня Булычёв, сирота, живший у своего дяди. Он был пьяный, остановил меня и сказал: «Дай денег на бутылку». «Не помню, когда я вообще деньги видел», - ответил я. Иван достал из кармана нож: «Зарежу, если не дашь! Мне всё равно не жить».
Я не знал, что делать, решил ударить по руке, в которой он держал нож. Ударил, пальцы сироты разжались, нож упал в траву. Пока Ваня искал его, я убежал.
Через несколько дней он покончил с собой, повесился.
В Троицкую субботу мы с матерью ходили на кладбище, которое находилось за 8км от нашей деревни. Однажды пришли, мать с родственниками стала поминать родителей. Прибежала группа ребятишек и стала звать меня: «Пойдём скорее, мы такое покажем!».
Мы с ними спустились к пруду, а там парень с девкой голые. Ребята закричали, испуганный парень вскочил, накинул одежду и стал нас ловить. Поймал меня, понёс к воде. Взял за ноги, и моё тело повисло вниз головой. Я заплакал, умолял отпустить, но тот, хотя не топил, продолжал держать. Тут вернулись ребята и начали угрожать ему: «Отпусти, иначе мы всё расскажем». Парень послушался, поставил меня на землю и ушёл.
ТУЗИК
Соседский дворовый пёс Тузик был интересен тем, что вечно что-то тащил в своих зубах, не таясь, у всех на виду. Однажды мы с ребятами играли на улице, как кто-то из них закричал: «Смотрите, Тузик тащит белого зайца с длинным хвостом!». Тузик тащил горностая.
В другой раз Тузик притащил младенца без головы. Соседка Катя отобрала находку у собаки и сообщила в милицию. Поиски, чей ребёнок, шли долго, но оказались безрезультатными. На похороны несчастного малыша начальство выделило Кате денег, она его и похоронила.
КУДА ПОЙТИ УЧИТЬСЯ
Когда я окончил семь классов, понял, что наше место жительства и материальное положение едва ли позволяют учиться дальше. А учиться мне очень хотелось.
Школьный учитель Михаил Григорьевич позвал меня к себе:
- У нас в районе две средние школы: Нагорская и Синегорская, но от твоей деревни они находятся далеко. Постоянного транспорта туда нет. Да и денег у вашей семьи тоже нет. Лучше поступить тебе в техникум, там дадут общежитие и будут выплачивать стипендию.
Он помог собрать документы для поступления в Пищальский лесотехнический техникум города Воркуты.
Когда я рассказал об этом матери, она не обрадовалась, а испугалась: «Я тяжело больна. Если ты уедешь, покончу с собой, не буду жить». То есть выбирать надо было между жизнью матери и образованием. Я стал работать в колхозе.
ГРАЧ
В колхозе ко мне прикрепили лошадку по кличке Грач. На ней я выполнял различные работы: летом возил навоз, сено, солому, картошку, зерно, зимой — сено на место лесозаготовок, лён в город Слободской.
Грач понимал меня с полуслова, понимал даже, когда я ничего не говорил. Летом ночами он с другими лошадьми гулял в выгоне, огороженном жердями на лесистом участке земли. Рано утром, когда я приходил за ним, он сам шёл мне навстречу. Если я не мог залезть ему на спину, то он вставал на колени, если нужно было надеть хомут — наклонял голову. Особенно он удивил меня, когда зимой вместе с другими возницами я вёз лён в Слободской. Мы с Грачом были в обозе последними, я уснул на возу, упал с него в сугроб и сразу не проснулся. А когда проснулся, то испугался: куда же мне идти, не зная дороги? Думал, что Грач ушёл за обозом, но когда поднялся и осмотрелся, то увидел, что тот стоит невдалеке на дороге и ждёт. Я вскочил на воз и крикнул: «Давай побыстрее!». Конь побежал рысью, и мы догнали обоз.
По пути нам попадали столовые, в которых по договорённости с колхозным начальством нам давали бесплатно по стакану горячего чая. Я кусал взятый с собой мякинный хлеб и запивал чаем, которому был очень рад.
… Отслужив два года срочной службы, я приехал в отпуск и решил проведать своего Грача. В колхозе на это мне ответили, что в деревне появились трактора, и всех лошадей, включая «вашего Грача», отправили на бойню.
СМЕРТЬ МАТЕРИ
Весной пятьдесят шестого года матери стало совсем плохо. В одну из ночей у неё произошло сильное кровотечение. Я побежал к деревенскому шофёру, уговорил его поехать в соседнюю деревню Шкары за фельдшером. Мы долго добирались по разбитой грязной дороге и, оказалось, напрасно. Женщина в белом халате сказала: «Я не поеду. У неё рак шейки матки, помочь мне нечем, она скоро умрёт». Потом спросила: «Ты боишься с ней жить?». «Нет», - ответил я.
Апрельским вечером мать легла спать на печь, я — на полати. Проснулся утром, окликнул мать. Она не ответила. Тело было холодным. Понял, что мать умерла. Побежал к соседу Павлу, дяде Гене, который жил в другой деревне. Геня и Павел сколотили из досок гроб, и на санях мы увезли его на кладбище. Мать похоронили. Поставили деревянный крест, который вскоре сгнил.
За могилой никто не ухаживал: осенью я ушёл в армию, где служил три года, а потом ещё три года в военизированной охране. Когда вернулся, искал могилу матери, но не нашёл.