Если бы лень была олимпийским видом спорта, мой муж Павел взял бы золото, серебро и бронзу, а потом подал бы апелляцию в суд за то, что его заставили подниматься на пьедестал.
Я стояла в прихожей, сжимая ручку сумки, в которой лежали халат, сменная обувь и остатки моего терпения. Из гостиной доносился скорбный вздох — такой глубокий и трагический, словно там, на диване, умирал лебедь, а не лежал сорокалетний мужчина весом в девяносто килограммов.
— Регина, ты? — голос мужа был слаб, как у больного в терминальной стадии авитаминоза. — Принеси водички. И бутерброд с той ветчиной, что ты вчера купила.
Я работала стоматологом в частной клинике. С девяти утра до восьми вечера я сверлила, пломбировала, удаляла и протезировала. Мой день состоял из чужой боли, капризов и запаха антисептиков. А день Павла состоял из поиска себя. И, судя по тому, что искал он себя исключительно на моем диване перед моим телевизором, поиски зашли в тупик.
Павел был плотником. Точнее, он называл себя «Мастером работы по живому дереву». Полгода назад его с треском выгнали из элитной мастерской. Официальная версия Павла гласила: «Они не поняли моего концептуального видения дубовой арки». Реальная версия прораба звучала короче: «Он запорол материала на триста тысяч и пил чай три часа из четырех рабочих».
— Ветчина закончилась, Паша, — сказала я, входя в комнату. — Как и мое желание спонсировать твой кризис.
Павел приподнял голову. Его лицо выражало оскорбленное достоинство, которому рабыня подала недостаточно холодное вино.
— Ты стала черствой, Регина. Стоматология убивает в тебе женщину. Я, между прочим, сегодня думал.
— Боже, надеюсь, без травм? — не удержалась я.
— Не смешно. Я, между прочим, думал о нашем будущем. Мне нужен старт. Рывок. Я решил открыть свою мастерскую.
Я медленно опустилась в кресло.
— И сколько стоит твой рывок?
— Сущие копейки. Для начала — полмиллиона. Аренда, японские стамески, массив ясеня...
— Паша, — перебила я его ласково, как буйного пациента перед анестезией. — У тебя из инструментов только пульт от телевизора, и даже им ты владеешь не виртуозно. Какие стамески? Ты полгода не приносил в дом ни копейки. Ты живешь в моей квартире, ешь мою еду и даже интернет, который ты тратишь на просмотр роликов про рыбалку, оплачиваю я.
Павел сел. Его лицо налилось праведным гневом.
— Вот как мы заговорили? Попрекаешь куском хлеба? Я же ищу себя! Я творческая личность! А ты... ты просто ремесленник. Сверлишь свои дырки. Тебе не понять полета мысли.
В этот момент в дверь позвонили. Звонок был настойчивый, долгий, требовательный. Так звонят только коллекторы или Ева Тимофеевна. К сожалению, коллекторов я бы встретила с большей радостью.
— Региночка, здравствуй, — бросила она мне, не глядя, и тут же кинулась к сыну. — Павлуша! Сынок! Ты похудел! Осунулся! Глазки впали!
Павлуша, чьи щеки были видны со спины, страдальчески закатил глаза.
— Мама, меня здесь не ценят. Мне перекрывают кислород.
— Кто?! — Ева Тимофеевна развернулась ко мне, и её взгляд напоминал прицел тяжелой артиллерии. — Регина? Ты что, опять довела мальчика? У него тонкая душевная организация!
Мы сидели на кухне. Ева Тимофеевна выложила на стол пирожки с капустой (которые я ненавидела, но она упорно их пекла, считая это актом милосердия) и начала наступление.
— Значит так, Регина. Мы с Павлом посовещались по телефону. Ему нужен бизнес. Ты работаешь, у тебя зарплата хорошая, детей пока нет...
— Слава Богу, — прошептала я.
— Что? — насторожилась свекровь. — Не отвлекайся. Мы решили, что ты возьмешь кредит.
— Мы решили? — я подняла бровь. — Интересный состав акционеров. А почему кредит должна брать я?
Ева Тимофеевна всплеснула руками.
— Ну не мне же брать! Я пенсионерка. А у Паши временные трудности. Ты же жена! Ты должна быть тылом! Подать патроны гению!
— Ева Тимофеевна, — я сложила руки на груди. — Ваш гений полгода расстреливает патроны в холостую. Если я возьму кредит, отдавать его буду я. Павел не заработал ни рубля.
— Это пока! — взвизгнул Павел, стоя в дверях кухни с бутербродом (ветчину он всё-таки нашел). — Как только я откроюсь, клиенты повалят! Я буду делать эксклюзив!
— Паша, — сказала я спокойно. — Ты в прошлом месяце пытался починить табуретку. Теперь у нас три ноги от табуретки и одна забинтованная рука. Какой эксклюзив? Гробы для хомячков?
Повисла тишина. Павел поперхнулся. Ева Тимофеевна побагровела.
— Ты... ты смеешь унижать мужчину? — прошипела она. — Да он талант! Его просто зажимают завистники! И ты — первая среди них! Ты просто завидуешь его свободе! Потому что ты — раба своей бормашины, а он — свободный художник!
— Отлично, — кивнула я. — Раз он свободный художник, пусть рисует деньги.
— Ты обязана! — перешла на крик свекровь. — Ты живешь с ним! Ты пользуешься его молодостью!
Я с трудом подавила смешок. «Пользуюсь его молодостью» — это звучало сильно, учитывая, что Павел выглядел как потрепанный диванный подушка.
— Короче так, — Ева Тимофеевна ударила ладонью по столу. — Или ты берешь кредит на Павла, или... или мы будем считать, что ты не любишь мужа. И вообще, у нас в роду все женщины помогали мужьям. Я вот своему покойному всю жизнь помогала!
— И где теперь то, чем вы помогали? — уточнила я. — В гараже, среди ржавого хлама?
Скандал набирал обороты. Павел уже не просто просил, он требовал. Оказывается, я «заела его век», я «приземленная мещанка», и вообще, деньги в семье общие, а значит, мои деньги — это его деньги. А его отсутствие денег — это его личная трагедия, которую я обязана финансировать.
— Ты же работаешь! — кричала свекровь, брызгая слюной. — У тебя стабильность! А он ищет!
— Вот именно — я работаю, — тихо, но твердо сказала я. — И я устала содержать двух взрослых людей.
— Двух? — Ева Тимофеевна осеклась. — Это ты на кого намекаешь?
— На вас, мама. Вы ведь постоянно "занимаете" у нас то пятнадцать, то двадцать тысяч рублей до пенсии, и забываете отдать.
Это было объявление войны. Свекровь схватилась за сердце (актерская школа МХАТ, не меньше), Павел начал кричать, что я меркантильная стерва.
— Хорошо, — вдруг сказала я. — Я согласна.
В кухне мгновенно стало тихо. Павел перестал жевать. Ева Тимофеевна убрала руку от сердца.
— Правда? — подозрительно спросил муж.
— Да. Я верю в твой талант, Паша. Я возьму кредит. Пятьсот тысяч. Но у меня есть условие.
— Какое? — глаза Павла загорелись алчным блеском.
— Чтобы банк одобрил такую сумму под хороший процент, нужен поручитель с собственностью. Или созаемщик. Квартира моя, рисковать я ею не буду. Поэтому поручителем будет Ева Тимофеевна. У вас же дача записана на вас?
Свекровь замерла. Её глаза забегали.
— Дача? Причем тут дача? Это родовое гнездо!
— Ну вы же верите в сына? — я улыбнулась своей самой профессиональной, «стоматологической» улыбкой, которую я приберегала для пациентов перед удалением зуба мудрости. — Это чистая формальность. Паша раскрутится за месяц, отдаст долг, и всё. Вы же сами сказали — он гений. Или вы... сомневаетесь?
Это был шах. Ева Тимофеевна попала в собственную ловушку. Сказать «нет» — значит признать, что сын бездарь. Сказать «да» — рискнуть своей драгоценной дачей.
— Конечно, верю! — выкрикнула она, но голос её дрогнул. — Оформляй!
На следующий день я принесла бумаги. Это были не банковские документы. Это был договор займа у частного инвестора (на самом деле, это была простая расписка, составленная моим знакомым юристом, но выглядела она внушительно: гербовые печати, вензеля, страшные слова «конфискация» и «пеня»). По легенде, банк мне отказал, но «добрые люди» согласились помочь.
— Вот, — сказала я, кладя папку на стол. — Пятьсот тысяч. Наличными. Под залог дачи Евы Тимофеевны. Срок возврата — три месяца. Процент — драконовский. Но Паша же гений, он отобьет это за две недели?
Павел, увидев пачку денег (мои накопления на ремонт, которые я сняла для спектакля), потерял волю. Он подписал не глядя. Ева Тимофеевна, колеблясь, тоже поставила подпись. Жадность победила страх.
Деньги перекочевали в карман Павла.
Начался цирк. Павел купил не станки. Он купил кожаное кресло «для директора», новый айфон «для переговоров» и костюм-тройку. Оставшиеся деньги ушли на аренду пафосного офиса (зачем плотнику офис?) и банкет по случаю открытия.
Я наблюдала. Я ждала.
Прошел месяц. Заказов не было. Павел сидел в кожаном кресле и играл в игры на новом телефоне.
Прошло два месяца. Павел начал просить денег на бензин (он ездил в офис на такси, чтобы выглядеть солидно). Я отказала.
Прошло три месяца. Срок расписки истек.
Вечером того же дня я накрыла стол. Позвала Еву Тимофеевну. Павел сидел мрачный. Деньги кончились, аренду платить было нечем, айфон треснул.
— Ну что, господа предприниматели, — сказала я, разливая чай. — Время платить по счетам. Инвестор звонил.
Ева Тимофеевна побледнела.
— Как... уже? Но Паша еще не... он только раскачивается!
— В договоре про раскачку ничего нет, — я достала ту самую бумагу. — Тут написано: в случае невозврата средств в срок, имущество поручителя переходит в собственность кредитора.
— Это грабеж! — взвизгнула свекровь. — Мы в суд пойдем!
— Идите. Но пока суд да дело, дачу опишут. Там стоит подпись Павла, что он деньги взял, и ваша, что вы гарантируете возврат.
Павел сжался в комок.
— Регина, сделай что-нибудь! Ты же жена! — заныл он. — Заплати ты! У тебя есть сбережения!
И тут я рассмеялась.
— Милый, мои сбережения — это те самые деньги, которые ты прожрал за три месяца. Ты потратил мой ремонт на свои понты. Я просто дала тебе их под видом займа, чтобы проучить.
— Что?.. — прошептала свекровь. — Это были твои деньги?
— Мои. Но вы подписали договор займа. И по закону, вы теперь должны мне эти деньги вернуть. Или я забираю дачу.
— Ты не посмеешь! — взревела свекровь. — Мы семья!
— Были семьей, — я встала. — Пока вы не решили, что я — дойная корова. А теперь слушайте мой ультиматум.
Я подошла к окну.
— Первое. Павел, ты собираешь вещи и уезжаешь к маме. Прямо сейчас. Мне надоело спотыкаться о твоё "величие" в прихожей.
— Второе. Ева Тимофеевна, долг я вам прощаю. Но при одном условии.
Они смотрели на меня с ужасом и надеждой.
— Вы устраиваетесь на работу. В мою клинику требуется санитарка. Мыть полы, выносить мусор. Зарплата пойдет в счет погашения того ущерба, который ваш сын нанес моему бюджету.
— Я?! Санитаркой?! — Ева Тимофеевна схватилась за сердце, но на этот раз я видела — не играет. — Я заслуженный работник культуры!
— А будете заслуженной санитаркой. Или я даю ход бумаге, и вы лишаетесь дачи. Выбирайте: швабра или бомжевание на свежем воздухе.
Павел пытался что-то вякнуть про свои права, но я просто молча указала ему на чемодан, который я, предусмотрительная женщина, собрала еще утром.
Прошло полгода.
В моей квартире теперь идеальная чистота и тишина. Никто не ноет, не требует ветчину и не вздыхает трагически на диване.
Павел живет с мамой. Он так и не нашел себя, но теперь ищет смысл жизни под вопли Евы Тимофеевны, которая каждый вечер возвращается со смены злая, уставшая и пахнущая хлоркой. В клинике её, кстати, хвалят — моет она яростно.
Недавно Павел звонил. Просил денег "на билет в новую жизнь". Я сказала, что касса взаимопомощи закрыта на санитарный день. Навсегда.
Знаете, в стоматологии есть такое понятие — "санация". Это удаление мертвых и гниющих тканей, чтобы организм мог выздороветь. Иногда, чтобы начать жить счастливо, нужно просто провести санацию своего окружения. Ампутировать паразитов больно только в первую секунду. А потом наступает такое облегчение, что хочется летать.
И да, если вам говорят, что вы «обязаны» кого-то содержать только потому, что вы сильнее и умнее — не верьте. Вы обязаны только одному человеку — себе. Быть счастливой. А паразиты пусть учатся фотосинтезу.