Ручка у Веры дрогнула так, что клякса расползлась по заявлению.
Она быстро стерла её пальцем, как будто это можно было исправить, и подняла глаза на мать.
Ирина Викторовна смотрела спокойно. Не зло. Не истерично. Просто как человек, который давно всё решил и не собирается обсуждать.
— Подпиши, — сказала она. — И давай без сцен. У нас через две недели вручение медали, через месяц — вступительные. Ты не разваливайся.
Вера сглотнула. В горле было сухо, будто она проглотила бумагу.
— Мам… она же… — Вера машинально положила ладонь на живот. — Она шевелится.
— Шевелится — значит, живая. И будет жить. Только не с тобой, — отрезала Ирина Викторовна и тут же смягчила тон, как учительница, которая умеет “поддержать” так, что тебя потом трясёт. — Ты сама понимаешь: ты ребёнка не потянешь. Тебя же не парень твой будет кормить. Он исчез, как только услышал слово беременность. Всё. Конец истории.
Вера знала это. Слово “конец” звучало внутри неё неправдой.
Потому что конец — это когда ставят точку. А у неё внутри уже было сердце. Маленькое. Своё.
До Нового года Вера играла отличницу так убедительно, что сама иногда верила.
Лицей был из тех, где родители меряются не любовью, а перспективами: у кого стажировка, у кого сертификат, у кого репетитор из МГУ. Вера шла по коридорам с прямой спиной, с папкой олимпиад, с “идеальной” улыбкой. В классе её называли железной. Учителя — примером.
Под формой она носила утягивающее бельё и плотный жилет, который мать заказала у швеи “как у балерин, только чтобы держало”.
— Никаких мешковатых свитеров, — говорила Ирина Викторовна, расправляя на дочери воротник. — Ты не девочка из соседнего двора. Ты лицо семьи.
— Лицо семьи… — Вера однажды повторила это в ванной, глядя в зеркало. И вдруг не узнала себя.
По ночам её мутило. Она приучилась не задыхаться от паники — просто сидела на плитке и ждала, пока станет легче. Потом умывалась, делала домашку и шла спать, потому что утром контрольная.
Беременность была как чужая жизнь, которую нельзя никому показывать. Ирина Викторовна не давала Вере ни секунды забыть, что “позор” ближе, чем диплом.
— Узнают — всё, — говорила она без угрозы, будто объясняла таблицу умножения. — Лицей тебя сожрёт. Эти милые мамочки будут улыбаться в лицо и писать в чаты: “какой ужас”. А потом тебя не возьмут никуда. Ты этого хочешь?
Вера не хотела. Она хотела просто… нормально. Чтобы ей можно было плакать, злиться, ошибаться. Но у неё был другой сценарий. Мамин.
После каникул Вера перестала ходить в лицей “официально”: Ирина Викторовна достала справки, договорилась о домашнем обучении, продавила нужных людей. Вера сидела дома и сдавала темы “по графику”, а внутри неё рос кто-то, кто графиков не признавал.
Иногда ей казалось: если бы мама хоть раз спросила “как тебе?”, а не “ты понимаешь последствия?”, всё могло бы повернуть в другую сторону.
Но мама не спрашивала.
Роды начались в среду ночью.
Ирина Викторовна действовала точно: без суеты, без слов “держись”, без попыток утешить. Быстро вызвала машину, быстро отвезла в частную клинику на другом конце города — туда, где всё “прилично”, где никто никого не видит, где можно выйти через другой вход.
Вера запомнила не боль. Боль стирается.
Она запомнила, как ей сунули в руку телефон, чтобы она отвлекалась, а экран плыл перед глазами.
Запомнила, как врач сказал: всё нормально, девочка, здоровая.
И запомнила первый крик — тонкий, злой, как обвинение.
— Хотите подержать? — спросила акушерка.
Вера кивнула раньше, чем успела испугаться.
Ей положили на грудь маленький тёплый комочек. Девочка была сморщенная, красная, но глаза… глаза открылись на секунду и будто зацепились за Веру.
У Веры внутри всё сорвалось. Не слезами. Судорогой. Слишком сильно, слишком поздно.
— Мам… — выдохнула она. — Я не могу…
Ирина Викторовна вошла в палату как на совещание: собранная, холодная, без лишних движений. В одноразовом халате она выглядела так, будто этот халат — часть её власти.
— Дайте документы, — сказала она медсестре. — Моей дочери нужен покой.
— Подождите… — попыталась Вера. — Я… я хочу…
— Ты хочешь жить, Вера, — перебила мать. — Не “жить с ребёнком”, а просто жить. Понимаешь разницу? Тебе семнадцать. У тебя поступление, столица, стажировки, нормальный круг людей. А не коляска в подъезде и подработки по ночам. Ты хочешь быть из тех, кто улыбается на выпускном, а потом всю жизнь ненавидит себя в зеркале?
— Но это моя дочь…
— Это твоя ошибка, — сказала Ирина Викторовна тихо, почти ласково. — И я не дам тебе превратить ошибку в приговор.
Она сунула ручку Вере в пальцы. Рука у Веры была ледяная, будто не её.
— Подписывай. И запомни: ты потом сама себе спасибо скажешь.
Вера подписала.
Потом ребёнка унесли.
И в палате стало слишком тихо — так тихо, что Вера слышала свой собственный пульс. И пустоту. Не “в душе”. В животе. В теле. Как будто из неё вынули не ребёнка, а воздух.
Выпускной был в банкетном зале, где всё сияло так, будто жизнь обязана быть красивой.
Вера была в светлом платье и с медалью, которую ей вешали на шею под аплодисменты. Её фотографировали. Ей говорили: какая умница, какая гордость, какая победа.
Ирина Викторовна ходила рядом — ровная, собранная, довольная. Она принимала поздравления как заслуженную награду.
Вера улыбалась автоматически. Она научилась улыбаться, когда внутри всё мёртвое.
На стол поставили горячее. Ей положили кусочек мяса, какой-то “идеальный” соус. Вера не хотела есть. Но мать наклонилась и сказала тихо, чтобы никто не слышал:
— Ешь. Ты выглядишь как больная. Нельзя, чтобы пошли разговоры.
Вера послушно подняла вилку. Пожевала.
И вдруг поняла, что не может проглотить.
Не из-за еды — из-за того, что у неё в голове вспыхнуло лицо. То самое, крошечное. Глаза, которые на секунду открылись и будто спросили: ты правда?
Её горло сжалось. Вера попыталась вдохнуть — воздух не пошёл. Она схватилась за край стола, как за край реальности.
— Вера? — мать посмотрела на неё раздражённо и испуганно одновременно. — Ты что устроила?
Вера попыталась сказать “не могу”, но вышел только звук. Глаза налились слезами — не от эмоций, а от паники. Мир сузился до лица матери и чужих, растерянных людей вокруг.
Кто-то вскочил. Кто-то закричал “скорую!”. Кто-то начал хлопать её по спине — бестолково, страшно. Музыка оборвалась. Банкетный зал, где секунду назад все смеялись, превратился в тесную клетку.
Ирина Викторовна стояла рядом и не знала, что делать. Она, которая всегда знала. Она, которая могла “решить вопрос” с любым завучем и любым врачом по телефону.
Сейчас — не могла.
Скорая приехала быстро, но время уже стало не её.
Вера так и осталась лежать на полу в красивом платье, среди блёсток и бокалов. Медаль съехала на бок, будто даже она устала держаться.
Аттестат в бархатной папке упал рядом и раскрылся — на странице, где стояли идеальные пятёрки. Такие ровные, что от них было тошно.
Дома Ирина Викторовна ходила по квартире и не понимала, куда деть руки.
Чемоданы стояли собранные: столица, документы, планы. Всё было готово.
Кроме одного.
Она зашла в комнату дочери. На столе лежали папки: языковые сертификаты, договор с репетитором, список вузов. На кровати — новый портфель.
Ирина Викторовна села на край, будто ей впервые разрешили устать.
Потом достала из сейфа тонкую папку, которую хранила отдельно. Бумаги из клиники. Подписи. Даты. Всё “правильно”.
Там не было имени ребёнка. Там было “новорождённая девочка”. Код. Печать. И такая формулировка, что от неё веяло офисом: “передача в установленном порядке”.
Ирина Викторовна вдруг ясно поняла, что у неё теперь нет ничего живого. Ни дочери. Ни внучки — потому что внучка где-то в мире, под чужой фамилией, и найти её нельзя, даже если сожжёшь все свои амбиции и заплатишь все деньги.
Она сама выбрала так, чтобы “никто не узнал”. Чтобы было чисто.
Стало чисто.
Слишком.
Она сидела в тишине и впервые не пыталась придумать план. Не могла. Потому что планами не возвращают дыхание. Планами не возвращают тех, кого ты продавила.
Ирина Викторовна тихо сказала в пустую комнату — не молитвой, не театром, просто как факт:
— Я всё предусмотрела.
И услышала, как это звучит. Как приговор самой себе.