Начальница уволила меня за "опоздание" — на 3 минуты. После 8 лет работы. Суд восстановил за неделю
– Это что?
Татьяна Сергеевна стояла над моим столом. Я подняла голову от монитора.
– Отчёт по кадровому резерву. Вы просили к пятнице.
– Сегодня четверг.
– Я сделала раньше.
Она взяла папку. Полистала. Брови сошлись к переносице — яркая помада делала это выражение ещё более недовольным.
– Шрифт мелкий.
– Двенадцатый. По ГОСТу.
– Переделайте на четырнадцатый. И поля шире.
Я открыла рот — и закрыла. Поля были стандартные. Шрифт — как во всех документах компании. Но спорить с Татьяной Сергеевной я уже научилась не спорить.
– Хорошо.
Она бросила папку на мой стол и ушла. Каблуки застучали по коридору — этот звук я узнавала за тридцать метров.
Ирина, моя коллега, сидела за соседним столом. Поймала мой взгляд и покачала головой — мол, держись.
Я держалась.
Восемь лет. Я работала в этой компании восемь лет. Пришла специалистом по кадровому делопроизводству, выросла до ведущего специалиста. Шесть благодарностей в личном деле. Ни одного выговора. Ни одного опоздания.
Татьяна Сергеевна появилась два года назад. Её перевели из филиала — говорили, там она тоже руководила отделом. Говорили, там её не любили. Я не верила.
Теперь — верила.
В первый же месяц она вызвала меня к себе.
– Елена, я смотрю ваше личное дело. Благодарности, грамоты... Но это было при старом руководстве. Теперь — я. И мои требования выше.
Я кивнула. Подумала: ладно, новая метла. Привыкну.
Не привыкла.
Придирки начались сразу. Шрифт не тот. Формулировка не та. Скрепка не с той стороны. Отправила письмо в 17:58 — почему не в 17:55? Пришла в 8:57 — почему не в 8:55?
Каждый день — что-то новое. Каждый день — ощущение, что я делаю всё неправильно.
Но самое интересное было другое.
Татьяна Сергеевна опаздывала. Каждый день. На пятнадцать минут, на двадцать, на полчаса. Иногда — на сорок.
Рабочий день начинался в девять. Она приходила в девять двадцать, в девять тридцать. Никто не говорил ни слова.
Я начала записывать.
Мой ежедневник — в кожаной обложке, подарок мужа на годовщину — стал моим оружием. Каждое утро я отмечала: «Т.С. — 9:24», «Т.С. — 9:37», «Т.С. — 9:41».
Дмитрий, мой муж, смотрел на эти записи и качал головой.
– Зачем тебе это?
– Не знаю. На всякий случай.
Он — юрист по образованию. Работал в консалтинге, потом ушёл в частную практику. Знал законы лучше, чем я знала кадровое делопроизводство.
– На всякий случай — это хорошо, – сказал он. – Продолжай.
Я продолжала.
К концу первого года под руководством Татьяны Сергеевны у меня было сто двадцать семь записей. Сто двадцать семь опозданий — от десяти минут до сорока пяти. В среднем — двадцать две минуты.
Двадцать две минуты каждый день. Умножить на двести пятьдесят рабочих дней — пять тысяч пятьсот минут. Девяносто один час в год.
Она воровала у компании одиннадцать рабочих дней ежегодно.
И никто — ничего.
А я приходила в 8:55. Каждый день. Восемь лет.
Совещание отдела. Февраль, начало года. Пять человек за столом — весь наш отдел. Татьяна Сергеевна во главе, с чашкой кофе и недовольным лицом.
– Итоги января, – начала она. – Елена, ваш участок.
Я открыла папку.
– Оформлено сорок два приёма, тридцать один перевод, восемнадцать увольнений. Все документы сданы в срок. Ошибок при проверке — ноль.
Она постучала ручкой по столу.
– Сорок два приёма — это мало.
– Это все заявки, которые поступили от руководителей подразделений.
– Значит, вы плохо работаете с руководителями. Надо быть проактивнее.
Я моргнула.
– Простите, но моя задача — оформлять кадровые документы. Поиск сотрудников — это рекрутинг...
– Не перебивайте, – отрезала она.
Ирина смотрела в стол. Остальные — тоже.
– Продолжаю, – сказала Татьяна Сергеевна. – Елена, вы слишком медленная. Другие успевают больше.
– Другие? – переспросила я. – У меня самый большой участок в отделе. Двести сотрудников. У Ирины — сто двадцать. У Ольги — сто.
– Это не оправдание.
Внутри меня что-то сжалось. Тугое, горячее.
– Это не оправдание, – повторила я. – Это математика. Двести сотрудников. Сорок два приёма. За месяц. Без единой ошибки. Проверьте мои цифры.
Татьяна Сергеевна смотрела на меня. Помада блестела.
– Елена, вы что — спорите со мной?
– Я привожу факты.
– Я здесь решаю, что факты, а что — нет.
Тишина. Коллеги не шевелились.
– Совещание окончено, – сказала она. – Елена, останьтесь.
Все вышли. Ирина бросила на меня взгляд — сочувственный и испуганный одновременно.
Татьяна Сергеевна подождала, пока дверь закроется.
– Елена, вы только что унизили меня перед подчинёнными.
– Я привела статистику по своему участку.
– Вы спорили. Публично. Это недопустимо.
Я молчала. Руки под столом — сжаты в кулаки.
– Я буду вынуждена учесть это, – продолжила она. – При распределении премии.
– При распределении премии учитываются показатели работы. Мои показатели — лучшие в отделе.
Она улыбнулась. Той самой улыбкой — холодной, с поджатыми губами.
– Показатели — это ещё не всё. Есть ещё командная работа. Лояльность. Вы, Елена, нелояльны.
Я встала.
– Можно идти?
– Идите. Подумайте над своим поведением.
Я вышла. Дошла до своего стола. Села. Открыла ежедневник.
Написала: «12 февраля. Совещание. Публичное унижение. Угроза премией».
Рядом — запись от утра: «Т.С. — 9:31».
Тридцать одна минута опоздания. И она говорит мне о лояльности.
Вечером дома Дмитрий спросил:
– Как день?
– Она сказала, что лишит меня премии. За то, что я назвала свои показатели на совещании.
Он отложил газету.
– За что именно?
– За «нелояльность».
– Это не основание для депремирования. Есть положение о премировании?
– Есть.
– Там написано про лояльность?
Я задумалась.
– Нет. Там — KPI. Которые я выполняю.
Дмитрий кивнул.
– Записывай всё. Даты. Слова. Свидетели. Если что — пригодится.
– Если что?
Он пожал плечами.
– Такие люди не останавливаются. Пока не уничтожат — или пока их не остановят.
Я не хотела думать о худшем. Но записывать — продолжила.
Март. Квартальная премия.
Список вывесили на доске объявлений. Я подошла, нашла свою фамилию.
Ноль.
Ноль рублей квартальной премии.
Рядом — Ирина. Пятнадцать тысяч. Ольга — восемнадцать. Марина — двадцать.
Я — ноль.
Мой участок — двести сотрудников. Сорок два приёма, тридцать переводов, восемнадцать увольнений за квартал. Ни одной ошибки. Ни одной жалобы.
Ноль.
Я пошла к Татьяне Сергеевне.
– Можно?
Она подняла голову от монитора.
– Что?
– Премия. Почему у меня ноль?
– Потому что ваша работа не соответствует ожиданиям.
– Каким ожиданиям? В положении о премировании есть критерии. Я их выполнила.
Она откинулась на спинку кресла.
– Елена, я руководитель. Я оцениваю вашу работу комплексно. Не только цифры.
– А что ещё?
– Отношение. Поведение. Вы помните совещание в феврале?
– Я помню, что назвала свои показатели.
– Вы спорили со мной при подчинённых. Это деструктивно.
Я стояла перед её столом и чувствовала, как что-то внутри меня трескается.
– Татьяна Сергеевна, это незаконно. Депремирование должно быть обосновано нарушениями. У меня их нет.
Она встала. Обошла стол. Остановилась передо мной — близко, слишком близко.
– Елена, – голос стал тихим, почти вкрадчивым, – вы угрожаете мне?
– Я сообщаю о своих правах.
– Ваши права — это моя компетенция. Я здесь решаю. Если вас что-то не устраивает — пишите заявление.
Я сделала шаг назад.
– Я напишу. Но не заявление на увольнение.
Она усмехнулась.
– Интересно.
Я вернулась на своё место. Открыла почту. Написала письмо генеральному директору — коротко, по существу. О несправедливом депремировании. О показателях. О том, что со мной происходит последний год.
Отправила.
Копию — себе на личную почту.
Дмитрий вечером сказал:
– Правильно. Но не жди многого.
– Почему?
– Директор не любит вникать. Спустит на уровень ниже — и там замнут.
Он оказался прав.
Через три дня мне пришёл ответ: «Ваше обращение рассмотрено. По результатам проверки нарушений не выявлено. Руководитель действовал в рамках своих полномочий».
Я показала письмо Дмитрию.
– Ожидаемо, – сказал он.
– И что теперь?
– Ждать. И записывать.
Я ждала. И записывала.
Апрель. Татьяна Сергеевна забрала у меня проект — автоматизацию кадрового документооборота. Проект, над которым я работала полгода.
– Передаёте Ольге, – сказала она. – У неё больше времени.
– У меня подготовлено восемьдесят процентов. Ольга не знает специфику...
– Это не обсуждается.
Проект ушёл к Ольге. Через месяц — сорвался. Ольга не справилась.
Татьяна Сергеевна сказала на совещании:
– Проект провален. Причина — плохая подготовка на начальном этапе. Елена, это к вам вопрос.
Я открыла рот — и закрыла.
Смысла не было.
К лету у меня накопилось двести три записи опозданий Татьяны Сергеевны. Средняя — двадцать четыре минуты. Максимальная — сорок семь.
Сорок семь минут. Почти час. И ничего.
А я — ни одного опоздания за восемь лет. Ни разу.
Август. Разговор в коридоре. Татьяна Сергеевна и коллега из соседнего отдела. Я случайно услышала — шла мимо.
– ...надо от неё избавиться. Слишком умная. Вечно с документами, с цифрами. Подкопаться не к чему.
– А как избавишься? Восемь лет стажа.
– Найду способ. Главное — повод.
Я прошла мимо молча. Как будто не слышала.
Вечером записала в ежедневник: «27 августа. Разговор в коридоре. Цитата: "Надо от неё избавиться. Найду способ"».
Дмитрий прочитал и помрачнел.
– Это уже серьёзно.
– Она меня ненавидит.
– Не только ненавидит. Охотится.
– И что делать?
– Не давать повода. Ни единого.
Я старалась. Приходила в 8:50. Уходила в 18:00 — ни минутой раньше. Документы — идеальные. Сроки — соблюдены. Ни одной ошибки.
Осень прошла спокойно. Зима тоже. Татьяна Сергеевна придиралась по мелочам, но повода — крупного, настоящего — у неё не было.
Я расслабилась.
И зря.
Семнадцатое февраля две тысячи двадцать шестого года.
Вторник. Обычный день. Обычное утро.
Я вышла из дома в 8:15. Как всегда. Маршрут — двадцать пять минут. Приходила к 8:40-8:45. С запасом в пятнадцать минут.
В то утро — авария. На главной улице, прямо на перекрёстке. Пробка мёртвая. Автобус стоял двадцать минут.
Я смотрела на часы. 8:35. 8:42. 8:51.
В 8:57 автобус сдвинулся с места.
Я вышла на остановке в 9:01. Побежала — насколько могла в зимних ботинках.
Вбежала в офис в 9:03.
Три минуты опоздания.
Первые за восемь лет.
Татьяна Сергеевна стояла у входа в отдел. Как будто ждала.
– Елена, вы опоздали.
Я пыталась отдышаться.
– Три минуты. Авария на дороге, пробка...
– Это не оправдание.
– Это первый раз за восемь лет!
Она улыбнулась. Той самой улыбкой.
– Пройдёмте ко мне.
Я пошла за ней. В животе стало холодно.
В кабинете она села за стол. Достала бумагу.
– Пишите объяснительную.
– За три минуты?
– За нарушение трудовой дисциплины.
Я написала. Коротко: авария, пробка, опоздание три минуты, за восемь лет — первый случай.
Она взяла листок. Прочитала.
– Недостаточно.
– Что — недостаточно?
– Объяснение. Вы нарушили режим работы. Это основание для дисциплинарного взыскания.
– За три минуты? Один раз?
Татьяна Сергеевна открыла ящик стола. Достала другую бумагу. Протянула мне.
Я взяла. Прочитала.
«Приказ об увольнении... за однократное грубое нарушение трудовой дисциплины... прогул...»
Прогул.
Три минуты — прогул.
– Это незаконно, – сказала я. Голос — чужой, далёкий.
– Это моё решение.
– Прогул — это отсутствие на рабочем месте более четырёх часов. Не три минуты. Это есть в Трудовом кодексе.
– Елена, не надо меня учить. Подписывайте.
Я смотрела на неё. Яркая помада. Холодные глаза. Улыбка.
«Найду способ».
Вот он — способ.
– Я не подпишу.
– Тогда составим акт об отказе. Это ничего не изменит.
Она вызвала двух сотрудников из соседнего отдела. Составили акт. Я отказалась подписывать приказ. Они зафиксировали.
– Можете быть свободны, – сказала Татьяна Сергеевна. – Сдайте пропуск.
Я встала. Ноги не слушались.
– Это незаконно, – повторила я. – И вы это знаете.
– Удачи.
Я вышла из кабинета. Прошла мимо своего стола — восемь лет я сидела здесь. Взяла сумку. Ежедневник — тот самый, в кожаной обложке.
Ирина смотрела на меня, не мигая. Губы шевельнулись беззвучно: «Что?»
– Уволили, – сказала я. – За три минуты опоздания.
Она не поверила. Никто бы не поверил.
Я сдала пропуск на охране. Вышла на улицу. Мороз, февраль, солнце.
Позвонила Дмитрию.
– Меня уволили.
Тишина.
– За что?
– За три минуты опоздания. Первый раз за восемь лет. Она оформила как прогул.
– Приезжай домой. Сейчас.
Дома он уже сидел с ноутбуком. Трудовой кодекс — открыт на нескольких вкладках.
– Рассказывай всё. С самого начала.
Я рассказала. Про два года. Про придирки. Про премию. Про проект. Про её слова — «найду способ».
Он слушал молча. Делал заметки.
– Ежедневник где?
Я достала из сумки.
Он открыл. Полистал. Двести сорок семь записей опозданий Татьяны Сергеевны. Даты. Время.
– Это — золото, – сказал он. – Это всё меняет.
– Почему?
– Потому что она сама систематически нарушает дисциплину. Каждый день. Двести раз за год. И увольняет тебя — за один раз. За три минуты. Это не просто незаконно. Это смешно.
Он работал всю ночь.
Утром — иск был готов. Восстановление на работе. Взыскание среднего заработка за вынужденный прогул. Компенсация морального вреда.
Приложения: копия трудовой книжки. Шесть благодарностей. Выписка из личного дела — ни одного взыскания за восемь лет. И двести сорок семь записей опозданий руководителя.
– Подаём сегодня, – сказал Дмитрий.
– А если проиграем?
Он посмотрел на меня.
– Не проиграем. Это даже не вопрос.
Подали. В тот же день.
Суд назначили на двадцать четвёртое февраля. Через неделю.
Неделя ожидания.
Я не спала. Почти не ела. Сидела дома и смотрела в окно.
Катя, дочь, приходила из школы и видела меня — сидящую на кухне с чашкой холодного чая.
– Мам, всё будет хорошо.
– Да.
Я не была уверена.
Дмитрий готовился. Распечатывал документы, перечитывал законы, звонил коллегам-юристам.
– Они ничего не смогут возразить, – говорил он. – Дело — стопроцентное.
Но я помнила взгляд Татьяны Сергеевны. Уверенный. Спокойный. Она думала, что победила.
Двадцать четвёртое февраля.
Районный суд. Зал заседаний — маленький, тесный. Судья — женщина лет пятидесяти, усталая, но внимательная.
С одной стороны — я и Дмитрий.
С другой — юрист компании. Молодой парень в дорогом костюме. И Татьяна Сергеевна. В чёрном платье, как на похороны. Губы — ярко-красные.
Судья открыла заседание.
– Истец, ваша позиция.
Дмитрий встал.
– Ваша честь, моя жена — Елена Николаевна — отработала в компании восемь лет. Шесть благодарностей. Ни одного дисциплинарного взыскания за весь период. Семнадцатого февраля она опоздала на работу на три минуты — впервые за восемь лет — из-за дорожной аварии. Работодатель уволил её за прогул.
Пауза.
– Прогул, согласно статье 81 Трудового кодекса, — это отсутствие на рабочем месте без уважительных причин более четырёх часов подряд. Три минуты — не четыре часа. Это незаконное увольнение.
Судья повернулась к ответчику.
– Ваша позиция?
Юрист компании встал.
– Ваша честь, истец систематически нарушала трудовую дисциплину...
– Систематически? – перебил Дмитрий. – Прошу ответчика предоставить доказательства систематических нарушений.
Юрист замялся.
– У нас есть объяснительная истца...
– Одна объяснительная. За три минуты. Один раз за восемь лет.
Судья подняла руку.
– У ответчика есть приказы о дисциплинарных взысканиях в отношении истца до увольнения?
Юрист пролистал бумаги.
– Нет, ваша честь.
– Докладные записки?
– Нет.
– Акты о нарушениях?
– Только этот. За семнадцатое февраля.
Дмитрий кивнул.
– Ваша честь, у меня есть дополнительные доказательства. Ежедневник моей жены. Она вела записи в течение двух лет. Даты и время прихода руководителя — Татьяны Сергеевны — на работу.
Он положил на стол судьи ежедневник. Открыл на нужной странице.
– Двести сорок семь зафиксированных опозданий руководителя за два года. В среднем — двадцать три минуты. Максимальное — сорок семь минут.
Татьяна Сергеевна дёрнулась.
– Это ложь!
– Это записи, – спокойно сказал Дмитрий. – Даты. Время. Легко проверить по журналу прихода на проходной.
Судья посмотрела на ответчика.
– У вас есть журнал учёта прихода сотрудников?
Юрист побледнел.
– Это... это не относится к делу...
– Относится, – сказала судья. – Если руководитель систематически опаздывает сама и при этом увольняет подчинённого за три минуты опоздания — это говорит о предвзятости. Злоупотреблении полномочиями.
Я смотрела на Татьяну Сергеевну. Она сидела неподвижно. Помада казалась слишком яркой на побледневшем лице.
Заседание продолжалось два часа. Вопросы, ответы, документы.
В конце судья объявила перерыв. Пятнадцать минут.
Мы вышли в коридор. Дмитрий сжал мою руку.
– Всё идёт хорошо.
Татьяна Сергеевна стояла у окна. Смотрела на меня. Я выдержала взгляд.
Пятнадцать минут прошли.
Судья вернулась. Все сели.
– Суд рассмотрел материалы дела и заслушал стороны. Решение: увольнение Елены Николаевны признать незаконным. Восстановить на работе в прежней должности. Взыскать с работодателя средний заработок за время вынужденного прогула. Взыскать компенсацию морального вреда — тридцать тысяч рублей.
Она закрыла папку.
– Заседание окончено.
Я сидела неподвижно. Не верила.
Дмитрий обнял меня.
– Всё. Ты победила.
Семь дней. Одна неделя. От увольнения до восстановления.
Я повернулась — Татьяна Сергеевна уже уходила. Быстро, почти бегом. Каблуки стучали по коридору суда.
– Завтра выходишь на работу, – сказал Дмитрий. – По закону — обязаны допустить немедленно.
– Я знаю.
– Ты уверена, что хочешь?
Я посмотрела на него.
– Хочу.
Двадцать пятое февраля.
Первый день после восстановления.
Я пришла в 8:45. Как всегда. С ежедневником под мышкой. С решением суда в сумке.
На проходной — заминка. Охранник смотрел в список, потом на меня.
– Вас нет в списках...
– Позвоните в HR. Вчера суд восстановил меня на работе.
Он позвонил. Поговорил. Посмотрел на меня странно. Выдал временный пропуск.
Я поднялась на свой этаж. Прошла по коридору. Знакомые стены, знакомые двери.
Вошла в отдел.
Все — на местах. Ирина. Ольга. Марина. Смотрят на меня. Тишина.
– Доброе утро, – сказала я.
Ирина первая нашлась:
– Лена? Ты... как?
– Суд восстановил. Вчера. Вот решение.
Я подошла к своему столу. На нём — ничего. Чисто. Пусто.
– Где мои вещи?
Ольга кивнула в угол:
– Там. В коробке.
Я взяла коробку. Поставила на стол. Начала раскладывать.
В этот момент — звук каблуков. Татьяна Сергеевна вошла в отдел.
Она увидела меня — и остановилась.
Секунда. Две.
– Что вы здесь делаете?
Я достала из сумки бумагу. Решение суда. Подошла к ней.
– Читайте.
Она не взяла. Смотрела на меня.
Я положила листок на её стол. Развернула так, чтобы все видели.
– Вчера суд признал моё увольнение незаконным. Я восстановлена в должности. Немедленно.
Коллеги смотрели. Никто не шевелился.
– Вы уволили меня за три минуты опоздания, – продолжила я. Голос был ровным, спокойным. – Три минуты. Первый раз за восемь лет. А сами — опаздываете каждый день. По двадцать минут. По тридцать. По сорок.
– Елена, это неуместно...
– Двести сорок семь раз за два года. Я записывала. Суд видел эти записи.
Татьяна Сергеевна стояла красная. Руки — в кулаках.
– Вы сказали — «я здесь решаю». Вы ошиблись. Решает закон. И суд. Не вы.
Я сделала паузу.
– Я остаюсь. Вы ничего не сделаете. Вопросы?
Тишина.
Татьяна Сергеевна развернулась и ушла к себе в кабинет. Дверь хлопнула.
Я вернулась к своему столу. Продолжила раскладывать вещи.
Ирина подошла ко мне.
– Ты... ты невероятная.
– Я просто знаю свои права.
Она покачала головой.
– Это было... как в кино.
Может быть. Но я не чувствовала себя героиней. Просто — усталой. И свободной.
Ежедневник лёг на стол. На привычное место. Кожаная обложка — потёртая за два года.
Часы на стене показывали 9:01.
А Татьяны Сергеевны ещё не было в офисе, когда я пришла. Опять опоздала. На двадцать три минуты.
Я открыла ежедневник. Записала: «25 февраля. Т.С. — 9:08».
Привычка.
Прошёл месяц.
Я работаю. Каждый день. С 9:00 до 18:00. Ни минутой позже, ни минутой раньше.
Татьяна Сергеевна со мной не разговаривает. Смотрит сквозь. Здоровается сквозь зубы — только если рядом другие руководители. Задачи даёт письменно — ни слова лично.
Коллеги — по-разному. Ирина поддерживает. Ольга — держит дистанцию, боится. Марина — шепчется за спиной, думает, я не слышу.
Слышу.
«Она сама виновата. Зачем было возвращаться?»
«Теперь всему отделу достанется».
«Выпендрилась — и что? Работать-то здесь же, рядом с ней».
Может, они правы. Может, надо было уйти с компенсацией, найти другое место, забыть как страшный сон.
Но я не ушла.
Потому что это — моё место. Восемь лет. Мой стол. Мои обязанности. Мои права.
Не она должна решать, уйду я или нет. Не она.
Ирина сказала вчера:
– Она на тебя опять докладную написала. Что ты создаёшь нездоровую атмосферу в коллективе.
– И что?
– Пока — ничего. HR посмотрел и отложил. После суда они осторожничают.
Осторожничают. Хорошее слово.
Дмитрий спрашивает каждый вечер:
– Как?
– Нормально.
– Правда?
– Терпимо. Работаю. Не трогают.
Он смотрит на меня — внимательно, долго.
– Может, всё-таки начать искать другое место?
Может. Но не сейчас.
Сейчас — я здесь. На своём месте. С ежедневником в ящике стола. С решением суда в папке.
С правом, которое я отстояла.
Восемь лет я работала без единого нарекания. Меня уволили за три минуты. Я вернулась — туда, где меня ненавидят.
Глупо? Или правильно?