Чёрный BMW остановился у подъезда.
Я стояла у окна с чашкой остывшего чая и смотрела, как Дмитрий выходит из машины. Новая куртка — я такие видела в торговом центре, двадцать тысяч минимум. Солнечные очки, хотя март и пасмурно. Походка уверенная, хозяйская.
Три месяца назад он сказал мне по телефону: «Света, денег нет. Совсем. Еле концы свожу».
Алименты в тот месяц пришли — восемь тысяч семьсот рублей. На двоих детей. На месяц.
Я посчитала: это двести девяносто рублей в день. На двоих.
Сто сорок пять рублей на ребёнка.
Буханка хлеба и пакет молока — вот и весь папин вклад.
А теперь он стоит у моего подъезда рядом с машиной, которая стоит как моя годовая зарплата.
– Мама, папа приехал!
Аня прилипла к окну рядом со мной. Восемь лет, косички, счастливые глаза. Она ждала его всю неделю. Считала дни.
Миша вышел из своей комнаты. Молча посмотрел в окно. Двенадцать лет — уже не ребёнок. Видит больше, чем хотелось бы.
– Это не его машина, – сказал он.
– Почему ты так думаешь?
– У него «Солярис» был. Синий. А это BMW.
Умный мальчик. Слишком умный.
– Может, купил, – сказала Аня.
– На какие деньги? – Миша посмотрел на меня. – Он же говорит, что денег нет.
Я промолчала.
Дети оделись и выбежали во двор. Я вышла следом — не потому что хотела видеть Дмитрия, а потому что должна была знать, куда он их повезёт.
– Привет, – сказал он, не глядя на меня. Обнял Аню, потрепал Мишу по голове. – Готовы? Едем в кино, потом — пицца.
– Папа, это твоя машина? – спросила Аня, разглядывая BMW.
– Рабочая, – ответил он небрежно. – Фирма дала.
Я почувствовала, как внутри сжалось что-то горячее.
Три года назад мы развелись. Три года назад он сказал, что работает менеджером в строительной фирме, зарплата — тридцать тысяч. Официальная. С неё и считали алименты: четверть дохода на двоих детей — восемь тысяч семьсот.
Неофициально он зарабатывал в пять раз больше. Это знали все — кроме суда.
Я пыталась доказать. Не получилось. «Нет документов — нет дохода», сказал судья.
И вот он стоит в куртке за двадцать тысяч, рядом с машиной за пять миллионов, и говорит детям, что это «рабочая».
– Дима, – сказала я, – откуда машина?
Он наконец посмотрел на меня.
– Рабочая, я же сказал.
– Какая фирма даёт менеджеру BMW?
– Не твоё дело.
Дети смотрели на нас. Аня — испуганно. Миша — внимательно.
– Ладно, – сказала я. – Во сколько вернёшь?
– К восьми.
Он открыл двери. Дети сели на заднее сиденье — кожаное, бежевое. Я видела через стекло.
BMW уехал.
Я стояла во дворе одна. Мартовский ветер забирался под куртку — ту самую, которую ношу третий год. Двадцать минут назад я думала, что привыкла. Что смирилась.
Не привыкла.
Вечером, когда дети уснули, я достала телефон. Открыла камеру. Пролистала — нашла.
Фото BMW. Номер виден чётко.
Я создала новую папку. Назвала её «Доказательства».
И начала собирать.
Две недели спустя.
Миша сидел за столом с планшетом. Я мыла посуду.
– Мам, – сказал он, – посмотри.
Я вытерла руки и подошла.
На экране — Instagram Дмитрия. Фотография: он на пляже, бирюзовое море, белый песок. Подпись: «Турция 🌴 Наконец-то отпуск!»
Дата — позавчера.
– Это где? – спросила Аня, заглядывая через плечо.
– Турция, – сказал Миша. – Папа на море.
– А почему он нас не взял?
Миша посмотрел на меня.
Я села рядом с детьми.
– Папа... папа поехал один. Отдохнуть.
– Но он же говорил, что денег нет, – сказал Миша. Голос — тихий, напряжённый. – Ты просила его помочь с моим хоккеем. Он сказал — денег нет.
Я молчала. Не знала, что ответить.
Хоккей. Миша занимался два года. Любил. Мечтал играть профессионально. Секция стоила пятнадцать тысяч в месяц — форма, лёд, тренер.
Я платила сама. Подрабатывала — убирала квартиры по вечерам. Руки красные, спина болит, но сын на льду — счастливый.
А потом — не потянула. Попросила Дмитрия: помоги, хотя бы половину. Пять-семь тысяч в месяц. Ради сына.
«Денег нет, Света. Сама понимаешь — кризис, фирма еле держится».
Миша бросил хоккей в январе.
А в феврале его отец улетел в Турцию.
Я пролистала его страницу. Фото за фотографией: шведский стол, бассейн на крыше, коктейль у моря. Две недели.
Две недели в Турции — это сколько? Я открыла Google. Поискала похожие отели.
Триста пятьдесят тысяч. Минимум. На одного.
Восемь тысяч семьсот — алименты в месяц.
Тридцать шесть месяцев — триста тринадцать тысяч.
Его отпуск стоил больше, чем всё, что он заплатил детям за три года.
Я сделала скриншот. Сохранила в папку.
– Мам, – сказал Миша, – почему он так?
– Не знаю, сынок.
Это была правда. Я не знала.
Вечером позвонила Наталья, сестра.
– Видела его Instagram?
– Видела.
– Света, это уже слишком. Ты должна что-то делать.
– Что?
– Подать в суд на увеличение алиментов. У тебя же есть доказательства — машины, отпуска...
– Это не доказательства дохода. Это... картинки.
– А ты узнай, сколько он зарабатывает на самом деле.
– Как?
Наталья помолчала.
– У меня муж знает человека. Тот работает с Диминой фирмой. Могу попросить.
– Это законно?
– А то, что он делает — законно?
Я подумала.
– Попроси.
Через неделю Наталья прислала голосовое сообщение.
«Света, сидишь? Сядь. Его реальная зарплата — сто восемьдесят тысяч. В месяц. Неофициально, наличкой. Плюс бонусы — ещё тысяч пятьдесят-семьдесят в квартал».
Сто восемьдесят тысяч.
Алименты с этой суммы — четверть — сорок пять тысяч.
Он платит восемь семьсот.
Разница — тридцать шесть тысяч триста рублей. В месяц.
Умножить на тридцать шесть месяцев — миллион триста тысяч.
Миллион триста тысяч рублей.
Украл у своих детей.
Я сидела с телефоном в руках и дышала глубоко, медленно. Пыталась не заплакать.
Миша бросил хоккей.
Аня ходит с кривыми зубами — брекеты стоят сто восемьдесят тысяч, я коплю второй год.
Я работаю на двух работах — днём в офисе, вечером убираю квартиры. Прихожу в девять, падаю без сил.
А он — на море. В BMW. В часах за двести тысяч.
Я открыла папку «Доказательства». Посчитала файлы.
Сорок три фотографии. Скриншоты из соцсетей. Номера машин.
Недостаточно для суда.
Но — начало.
Апрель.
У Ани заболели зубы. Обычный кариес — думала я. Повела к стоматологу.
– Нужны брекеты, – сказал врач. – Срочно. Прикус неправильный, дальше будет хуже.
– Сколько?
– Полный курс — сто восемьдесят тысяч. Можно в рассрочку.
Сто восемьдесят тысяч.
Я зарабатываю сорок две тысячи в офисе и ещё пятнадцать-двадцать на уборках. Итого — шестьдесят. Минус коммуналка, еда, одежда детям, школа, транспорт.
В конце месяца остаётся три-пять тысяч. Если повезёт.
Сто восемьдесят тысяч — это три года моих накоплений.
Три года — если вообще ничего не случится.
Я позвонила Дмитрию.
– Дима, у Ани проблема с зубами. Нужны брекеты.
– И?
– Это стоит сто восемьдесят тысяч. Я одна не потяну. Помоги.
Пауза.
– Света, денег нет.
– Как — нет? Ты только что из Турции...
– Это было за счёт фирмы. Корпоратив.
– Корпоратив? Ты был один.
– Не твоё дело. Денег нет.
– Дима, это твоя дочь. У неё зубы криво растут. Ей больно.
– Походит так. Ничего страшного.
Он повесил трубку.
Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке. Аня сидела на диване, смотрела на меня.
– Мама, папа поможет?
– Нет, зайка. Папа не может.
– Почему?
«Потому что твой папа — мудак», хотела сказать я.
Не сказала.
– Папа сейчас... в трудной ситуации.
Аня кивнула. Поверила.
Она ему верила. Всегда.
Через неделю я увидела в его Instagram новое фото: рука с часами на руле машины. Подпись: «Новые 🔥»
Часы. Ролекс — или что-то похожее.
Я загуглила. Нашла такие же.
Двести сорок тысяч рублей.
Двести сорок — за часы.
Сто восемьдесят — за зубы дочери. Которые болят.
Он выбрал часы.
Я сделала скриншот. Добавила в папку.
Семьдесят восемь файлов. Три года сбора.
Хватит.
Я позвонила адвокату.
– Хочу подать на увеличение алиментов.
– Основание?
– У бывшего мужа доход выше, чем он показывает. Намного выше.
– Доказательства?
– Фотографии машин, отпусков, дорогих покупок. Свидетели.
– Этого может не хватить...
– Я готова рискнуть.
Мы подали иск в мае.
Дмитрий узнал — и позвонил.
– Ты что творишь?!
– Подаю в суд.
– На каком основании?!
– На основании того, что ты платишь восемь тысяч, а тратишь сотни.
– Это моё дело, что я трачу!
– Это деньги, которые ты должен детям. Твоим детям.
– Я плачу сколько положено!
– Положено — с реального дохода. Не с той бумажки, которую ты показал суду.
Он замолчал. Потом — тихо, с угрозой:
– Ты пожалеешь.
И повесил трубку.
Я не пожалела.
Июнь.
Воскресенье. Дмитрий должен был забрать детей на выходные.
Я смотрела в окно — ждала.
Чёрный Mercedes подъехал к подъезду.
Не BMW — Mercedes. E-класс. Новее, дороже.
Я достала телефон. Сфотографировала номер. Загуглила: аренда такого — двенадцать тысяч в день.
Двенадцать тысяч.
Его месячные алименты — восемь семьсот.
Один день аренды машины стоил больше, чем он платил детям за месяц.
Дети вышли. Я — следом.
Дмитрий стоял у машины. Белая рубашка, дорогие солнечные очки. На руке — те самые часы.
– Папа! – Аня побежала к нему.
Миша шёл медленнее. Смотрел на машину.
– Это тоже рабочая? – спросил он.
Дмитрий усмехнулся.
– Взял напрокат. Иногда можно себе позволить.
Миша посмотрел на меня. Я видела его глаза — злые, взрослые.
– Дети, – сказала я, – идите в машину. Я поговорю с папой.
Они сели. Дмитрий ждал.
– Двенадцать тысяч в день, – сказала я тихо.
– Что?
– Аренда этой машины. Двенадцать тысяч. В день.
– И что?
– Ты платишь детям восемь семьсот. В месяц. Это меньше, чем один день твоей аренды.
Он пожал плечами.
– Я плачу сколько решил суд.
– Суд решил на основании твоей липовой справки.
– Докажи.
Я молчала.
Он улыбнулся.
– Не можешь? Тогда не лезь.
Он сел в машину. Дети смотрели на меня через стекло — Аня махала, Миша не махал.
Mercedes уехал.
Я стояла во дворе. Руки дрожали — не от холода.
Вечером Миша позвонил.
– Мам, папа говорит, что ты его хочешь обобрать.
– Что?
– Сказал, что ты подала в суд на деньги. Что ты жадная. Что хочешь его разорить.
Я закрыла глаза.
– Миш, это не так.
– Я знаю. Но Аня поверила. Она плакала.
– Плакала?
– Сказала, что не хочет, чтобы папа стал бедным. Что она не будет есть мороженое, лишь бы папе хватило денег.
Восемь лет. Моей девочке восемь лет.
И она думает, что папа бедный. Потому что он так сказал.
– Миш, что ещё он говорил?
– Что ты... что ты специально его мучаешь. Что он и так всё отдаёт. Что у него ничего не остаётся.
Ничего не остаётся.
Часы за двести сорок тысяч.
Mercedes за двенадцать тысяч в день.
Отпуск за триста восемьдесят.
Ничего.
– Миш, – сказала я, – мы поговорим, когда вернёшься.
– Мам, ты же не жадная, правда?
– Нет, сынок. Не жадная.
Я повесила трубку и долго сидела в темноте.
Три года я молчала. Три года — защищала его перед детьми. Говорила: «Папа любит вас». Говорила: «Папа делает что может». Говорила: «Папа в трудной ситуации».
Врала.
Покрывала его.
А он — при детях — назвал меня жадной.
Папка «Доказательства» ждала на телефоне. Восемьдесят три файла. Три года.
Я открыла и пересчитала.
Восемь машин — арендованных. Три отпуска — Турция, Египет, Сочи. Четверо часов — разных, все дорогие. Пятнадцать фото из ресторанов. Бесконечные шмотки.
Миллион триста тысяч.
Столько он украл у детей за три года.
Хватит молчать.
Следующее воскресенье. Он снова должен был забрать детей.
Я ждала.
Mercedes — уже другой, белый — подъехал к подъезду.
Дети вышли. Аня — грустная, молчаливая. Смотрела на меня исподлобья.
Миша — напряжённый.
Дмитрий вышел из машины. Улыбался.
– Привет, мелкие. Готовы?
Аня подбежала, обняла его. Миша остался рядом со мной.
Дмитрий посмотрел на меня.
– Что, Света? Опять будешь скандалить?
– Нет.
– Вот и хорошо.
Он повернулся к детям.
– Садитесь, поехали. Сегодня — аквапарк!
Аня радостно запищала. Миша не двинулся.
– Миш, давай, – сказал Дмитрий.
– Подожди.
Миша посмотрел на отца.
– Папа, а почему ты сказал Ане, что мама жадная?
Дмитрий замер. Улыбка не сползла — застыла.
– Что?
– Ты сказал, что мама хочет тебя обобрать. Аня плакала. Она не хотела есть мороженое, чтобы тебе хватило денег.
Я видела, как лицо Дмитрия изменилось. Секунда — и маска вернулась.
– Миш, это взрослые дела. Вы не понимаете.
– Я понимаю, – сказал Миша. – Ты ездишь на дорогих машинах. А мы... а я бросил хоккей.
– Это другое...
– Почему другое?
Аня смотрела на них, переводя взгляд.
– Папа? Ты правда бедный?
Дмитрий опустился на корточки рядом с ней.
– Зайка, папа делает всё что может. Просто мама хочет слишком много...
– Слишком много? – услышала я свой голос.
Он выпрямился. Посмотрел на меня.
– Не начинай.
– Слишком много — это сколько?
– Света, не при детях.
– А при детях говорить, что я жадная — это можно?
Он сжал губы.
– Я сказал правду.
Вот оно.
Три года молчания. Три года защиты. Три года вранья — ради детей. Ради того, чтобы они любили отца.
И он — при них — назвал меня жадной.
Я достала телефон.
– Что ты делаешь? – спросил Дмитрий.
– Показываю правду.
Я открыла папку. Развернула телефон экраном к детям.
– Смотрите.
Первое фото: BMW, март прошлого года.
– Это папина машина. Арендованная. Восемь тысяч в день.
Второе: Mercedes, чёрный.
– Эта — десять тысяч в день.
Третье: Mercedes, белый.
– Эта — двенадцать тысяч.
– Света, прекрати! – Дмитрий шагнул ко мне.
Я отступила.
– Подожди. Дети должны знать.
Скриншот из Instagram: Турция.
– Папин отпуск. Триста восемьдесят тысяч. На одного.
Следующий: часы на руле.
– Папины часы. Двести сорок тысяч.
Следующий: ресторан.
– Папин ужин. Двадцать три тысячи. Один вечер.
Аня смотрела на экран, не понимая. Миша — понимая слишком хорошо.
Я открыла последний файл. Квитанция об алиментах.
– А вот — сколько папа даёт вам. На двоих. В месяц. Восемь тысяч семьсот рублей.
Тишина.
Дмитрий стоял красный.
– Это... это не так...
– Нет? – я посмотрела на него. – Скажи, сколько стоит эта машина в день?
Молчание.
– Двенадцать тысяч, – сказала я. – Ты платишь за один день аренды больше, чем детям за месяц.
Аня смотрела на отца.
– Папа? Это правда?
Он не ответил.
Миша отступил от него. Глаза — мокрые.
– Ты говорил, что денег нет. Ты говорил, что мама жадная. А ты...
Голос сорвался.
– Ты врал.
– Миш, это сложно...
– Нет! – Миша кричал теперь. – Не сложно! Я бросил хоккей! Я любил хоккей! А ты покупал себе часы!
Дмитрий попятился.
– Я... мне нужно ехать.
Он развернулся и пошёл к машине.
– Папа! – крикнула Аня.
Он не обернулся.
Белый Mercedes сорвался с места и уехал.
Мы стояли во дворе втроём. Март, холодный ветер.
Миша плакал — молча, зло. Слёзы текли, он не вытирал.
Аня стояла, опустив руки.
– Мама, – сказала она тихо, – папа не бедный?
– Нет, зайка. Папа не бедный.
– А почему он говорил?..
Я присела рядом с ней.
– Потому что так ему было удобно.
Аня заплакала.
Я обняла обоих. Прижала к себе. Сидела на корточках посреди двора, обнимая детей, которые только что потеряли отца.
Не того, который уехал. А того, в которого верили.
Может, я перегнула. Может, не надо было — при них.
Но он начал. Он сказал им, что я жадная. Он заставил Аню плакать из-за мороженого. Он врал три года — и продолжал бы врать.
А я — просто показала правду.
Вечером Миша пришёл ко мне в комнату.
– Мам.
– Да?
– Я рад, что ты сказала.
Я посмотрела на него.
– Правда?
– Правда. – Он сел рядом. – Я всё это время думал: может, мы с Аней что-то делаем не так? Может, поэтому он не помогает? Может, надо меньше просить?
У меня сжалось сердце.
– Миш, вы ни в чём не виноваты.
– Теперь знаю. – Он помолчал. – Он просто... такой.
– Да. Просто такой.
Аня спала в своей комнате. Уснула, измученная слезами.
А я лежала без сна и думала: правильно ли я сделала?
Дети травмированы. Аня плакала. Миша...
Но Миша сказал: «Я рад».
Три года он думал, что виноват. Три года — брал на себя то, что должен был нести отец.
Теперь — знает правду.
Это больно. Но правда — лучше, чем ложь.
Или нет?
Прошёл месяц.
Суд пересчитал алименты. Я предоставила всё: фотографии машин, скриншоты соцсетей, свидетельские показания. Наташин муж нашёл человека, который подтвердил реальный доход Дмитрия.
Новая сумма — тридцать две тысячи в месяц.
Не сорок пять, как должно быть, но — в четыре раза больше, чем было.
Дмитрий подал апелляцию. Говорит — несправедливо.
Детей забирает раз в месяц вместо каждых выходных. Миша не хочет к нему ехать. Отказывается. Говорит: «Не поеду к вруну».
Аня — сложнее. Скучает по папе, но спрашивает: «Мам, а почему он нам врал?»
Я не знаю, что отвечать.
Дмитрий рассказывает всем знакомым, что я «настроила детей против него». Что я «истеричка». Что я «вынесла сор из избы при детях».
Про машины — молчит. Про отпуска — молчит. Про часы — молчит.
Наталья говорит: правильно сделала.
Мама говорит: может, не надо было при детях.
Миша говорит: спасибо, что сказала правду.
Аня ничего не говорит. Просто иногда смотрит в окно — ждёт.
Брекеты мы поставили. Взяла кредит. Буду выплачивать два года — но теперь получится.
Миша вернулся в хоккей. Не в ту же секцию — в другую, подешевле. Но — вернулся.
Я по-прежнему работаю на двух работах. По-прежнему прихожу в девять. По-прежнему ношу ту же куртку.
Но теперь — не молчу.
Три года он говорил «денег нет» и приезжал на арендованных машинах. Три года я покрывала его перед детьми.
А потом — сказала правду. При них. Потому что он — при них — назвал меня жадной.
Миша плакал. Аня не понимала. Дмитрий уехал.
Может, надо было иначе. Может, потом, отдельно, без них.
Но он начал. Не я.
Три года я молчала. А потом — не смолчала. При детях.
Перегнула? Или они имели право знать?