– Ну а что такого, Оксан, это же мама, у неё юбилей был, шестьдесят лет не каждый день случается, – Виталий сидел на диване и невозмутимо ковырял в зубах зубочисткой, глядя на меня так, будто я шумлю из-за разлитого чая, а не из-за того, что пять минут назад у нас на пороге стояли двое мужчин в кожанках и очень вежливо интересовались, когда я собираюсь возвращать банку триста тысяч рублей.
После его слов в голове пульсировала только одна мысль: триста тысяч. Триста тысяч, которые я не брала, но которые теперь висели на мне мертвым грузом, потому что мой законный муж, Виталька, Виталя, мой «защитник», решил, что мой паспорт в тумбочке лежит просто так, для красоты.
– Триста тысяч, Виталь, – я медленно выдохнула, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. – Ты хоть понимаешь, что это три моих зарплаты в клинике? Если я буду работать без выходных и праздников, мне полгода только на этот долг пахать. Ты как вообще додумался? Приложение моё взломал или я спала настолько крепко, что ты моим лицом перед камерой водил?
– Ой, ну не начинай, Оксанка, – Виталий отмахнулся, даже не глядя на меня. – Что значит «взломал»? Мы семья или кто? У нас всё общее. Я просто зашёл, там всё просто оказалось. Маме подарок нужен был достойный. Ты же видела, какой телевизор я ей припёр? Огромный, на всю стену! Она плакала от счастья, Оксан. А ты тут за копейки трясешься. Некрасиво это, мелочно. Мама тебя всегда любила, а ты...
В кухне пахло пригорелым луком. Виталя опять решил пожарить себе картошки, пока я была на смене, и, конечно, не помыл сковородку. Жирные брызги застыли на плите, раковина была забита грязными тарелками, а в углу валялся его грязный носок, который он, видимо, выронил по дороге в душ. Телевизор в большой комнате орал на полную громкость – там шло какое-то ток-шоу, где люди вопили друг на друга, и этот шум ввинчивался в мои виски не хуже сверла.
– Мелочно, значит, – я бросила тряпку в раковину. – Слушай, Виталик, а ты не забыл, что мы на ипотеку копили? Что мы в этой однушке хрущевской ютимся, потому что ты «ищешь себя» уже второй год и работаешь три дня через месяц? Ты на маму решил произвести впечатление за мой счет?
– Да что ты заладила: за твой счет, за твой счет! – Виталий вскочил с дивана, и зубочистка выпала у него изо рта прямо на ковер. – Я тоже в этот дом вкладываюсь! Я за продуктами хожу! Я мусор выношу! А ты... ты просто завидуешь, что у меня с матерью такие отношения теплые. Тамара Петровна заслужила этот подарок. Она меня растила, ночей не спала. А ты только о деньгах и думаешь. Фу, обалдеть просто, какая ты стала жадная.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то окончательно перегорает. Оксанка, дура ты набитая, шептал мне внутренний голос. Десять лет брака. Десять лет я тянула этот воз, верила, что Виталя просто творческая натура, что ему нужно время. Виталька, Виталенька... Я ведь помню, как он в начале отношений мне стихи читал и обещал, что мы горы свернем. А в итоге он свернул только мою кредитную историю.
– Знаешь, Виталий, – я медленно подошла к окну. На улице шел мелкий, противный дождь, асфальт блестел, как разлитый мазут. – Те двое, что приходили... Они сказали, что если через неделю первого взноса не будет, они начнут описывать имущество. А у нас из имущества – только этот диван, на котором ты бока пролеживаешь, да мой ноутбук рабочий.
– Да пусть описывают! – Виталя картинно взмахнул руками. – Мама сказала, что это незаконно. Она в интернете читала, что коллекторы – это бандиты и им можно не платить. Мы на них в суд подадим! Я завтра же юристу знакомому позвоню, он всё разрулит.
– Какому юристу, Виталь? Твоему собутыльнику Сереге, который юридический факультет бросил на втором курсе?
– Слушай, Оксан, ты берега-то не путай! – он подошел ко мне вплотную, обдав запахом дешевых сигарет и вчерашнего пива. – Я в этом доме мужчина. И я решаю, как нам жить. Поняла? А будешь вякать – вообще к маме уеду. Посмотрю, как ты тут одна запоешь.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что больше не боюсь. Не боюсь, что он уйдет. Не боюсь, что я останусь одна. Наоборот, мысль о том, что в этой квартире станет тихо, что исчезнет этот вечный запах немытого тела и пригорелого лука, показалась мне такой сладкой, что я почти улыбнулась.
– К маме? – я кивнула. – Это отличная идея, Виталя. Просто блестящая.
Я развернулась и пошла в спальню. Начала вытаскивать из шкафа его вещи. Те самые футболки с дурацкими принтами, которые я ему покупала, свитера, которые я сама стирала вручную, чтобы они не сели. Всё это летело на пол бесформенной кучей.
– Э, ты чего творишь? – Виталий прибежал за мной, хлопая глазами. – Оксанка, ты че, с дуба рухнула? Куда ты шмотки кидаешь?
– В чемодан, Виталик. В твой любимый синий чемодан, с которым ты к Тамаре Петровне поедешь.
Я продолжала собирать вещи. Сгребала носки, трусы, его зарядки, наушники. Руки действовали быстро, четко, как на автомате. Внутри была какая-то странная, звенящая пустота. Больше не было больно. Было просто никак.
– Да ты не смеешь! – он попытался перехватить мою руку, но я оттолкнула его с такой силой, что он отлетел к шкафу. – Это моя квартира! Я здесь прописан!
– Квартира моя, Виталь. Куплена мной до брака, на деньги, что родители от продажи дома в деревне дали. Ты здесь – гость. Затянувшийся гость. И прописка твоя временная заканчивается через три дня. Я специально узнавала в МФЦ на прошлой неделе, когда начала подозревать, что ты в мой кошелек лазишь.
Точка кипения наступила внезапно. Я открыла ящик комода, где лежали документы, и увидела там... чек. Маленький, помятый чек из магазина электроники. Я развернула его. Обалдеть. Кроме телевизора за двести тысяч, мой благоверный купил себе новую игровую приставку. За шестьдесят. И еще пару дисков с играми.
– Это что? – я сунула ему под нос бумажку. – Это тоже маме на юбилей? Телевизор за двести, а остальное – тебе за труды праведные?
Виталий на мгновение замялся, его глаза забегали, как у пойманной крысы.
– Ну... Оксан... там акция была... если берешь на большую сумму, на приставку скидка пятьдесят процентов... Я подумал, что нам тоже нужно расслабляться. Ты же вечно на работе, мне скучно одному...
– Скучно тебе? – я почувствовала, как в груди начинает клокотать ярость. – Тебе скучно на мои деньги? Пока я в реанимации людей с того света вытаскиваю, ты тут в танчики режешься за мой счет?
Я схватила приставку, которая стояла под телевизором, и с силой швырнула её в чемодан. Пластик хрустнул, но мне было плевать.
– Вон! – я не кричала, я просто рявкнула так, что Виталий вздрогнул. – Забирай свои игрушки, свои вонючие носки и катись к маме. Пусть она тебя кормит, обстирывает и платит твои кредиты.
– Ты... ты тварь, Оксанка! – он начал судорожно запихивать вещи в чемодан, размазывая сопли по лицу. – Ты за всё ответишь! Я на тебя в суд подам за порчу имущества! Мама тебе этого не простит! Ты сдохнешь в одиночестве, поняла? Никто на тебя, мегеру, больше не посмотрит!
Я не слушала. Я вышла в коридор, открыла входную дверь и просто стояла, глядя, как он мечется по квартире. Обалдеть, сколько мусора накопилось за десять лет. Пять пакетов, огромный чемодан и еще куча мелочевки.
Когда Виталий наконец-то выкатил свой чемодан в подъезд, он обернулся и плюнул на коврик.
– Подавись своей квартирой! – выкрикнул он. – Завтра приду за остальным!
– Завтра здесь будут другие замки, Виталя. А остальное я выставлю на помойку. Прощай.
Я захлопнула дверь и провернула ключ. Три раза. Щелк. Щелк. Щелк.
В квартире стало тихо. Оглушительно тихо. Больше не орало ток-шоу, не гудел телевизор. Только холодильник в кухне продолжал натужно вздыхать. Я медленно прошла в ванную, включила воду и начала мыть руки. Мыла долго, с мылом, до тех пор, пока кожа не покраснела. Мне казалось, что я никак не могу смыть с себя этот день, этот запах вранья, эти триста тысяч долга.
Потом я позвонила мастеру.
– Здравствуйте. Мне нужно сменить замки. Прямо сейчас. Да, двойной тариф оплачу. Жду.
Пока мастер возился с дверью, я сидела на кухне и пила крепкий кофе. Без сахара. Горький, как моя жизнь за последние десять лет. Мысли крутились вокруг одного: как платить?
Триста тысяч. Плюс ипотека – еще двадцать пять в месяц. Моя зарплата – шестьдесят. Если я возьму еще полторы ставки, если откажусь от всего... Обалдеть, ну и расклад. Придется продать мамино золото, которое она мне на свадьбу дарила. Придется забыть об отпуске, о новых сапогах, о нормальной еде на ближайший год. Буду жить на гречке и кефире.
Но знаете что? Я сидела в этой пустой, грязной кухне и чувствовала... облегчение. Такое огромное, что хотелось дышать полной грудью. Больше никто не будет воровать мои деньги. Никто не будет врать мне в глаза. Никто не будет называть меня «мелочной», пока я пашу на износ.
– Оксанка, – прошептала я сама себе. – Ты справишься. Ты и не такое видела.
Завтра я пойду в полицию. Напишу заявление о мошенничестве. Пусть разбираются. Кредит, скорее всего, придется платить мне – паспорт-то мой, подпись, наверное, он тоже подделал мастерски. Но я сделаю всё, чтобы этому гаду жизнь медом не казалась.
А Виталька... Виталька сейчас у мамы. Тамара Петровна, небось, уже чай ему наливает, по голове гладит, клянет «злую Оксанку». Пусть. Пусть теперь она наслаждается его «поисками себя».
Мастер закончил работу, протянул мне новые ключи. Холодный металл приятно лег в ладонь.
– Всё, хозяйка, – буркнул он. – Теперь никто без спроса не войдет.
Я закрыла дверь, погасила свет в коридоре и легла на кровать. Она была огромной. Без Виталькиного храпа, без его тяжелого дыхания. Я растянулась звездочкой, заняв всё пространство.
Завтра будет тяжелый день. Банк, полиция, юристы. Будут звонки от свекрови с угрозами и проклятиями. Будет страх перед коллекторами. Но это будет МОЙ страх. И МОЯ борьба.
Обалдеть, как же долго я спала. Как долго я позволяла собой пользоваться.
Я закрыла глаза. Перед глазами плыли цифры, графики платежей, лица тех парней в кожанках. Но где-то там, за этим туманом, я видела себя – свободную.
Завтра я куплю новую сковородку. Ту, что Виталя испортил. А эту, жирную и пригорелую, я выброшу в мусоропровод. Вместе с воспоминаниями о десяти годах вранья.
Жизнь не прекрасна, нет. Жизнь – это суровая штука, где за каждый глоток воздуха надо платить. Но теперь я хотя бы знаю, за что плачу. За тишину в своем доме. За право быть хозяйкой своего паспорта. И за то, чтобы больше никогда не видеть Витальку на своем диване.
Я уснула только под утро, когда дождь за окном сменился серым, холодным рассветом. И впервые за долгое время мне не снились кошмары. Мне снилось, что я иду по полю, и ветер выдувает из моей головы все чужие голоса, все обиды и весь этот липкий, грязный обман.
А вы бы простили мужа за такой «подарок» маме?