В машине было темно и тихо. Шестилетняя Наташа не понимала, куда её везут и почему рядом нет ни папы, ни няни Марфы Григорьевны. Незнакомая женщина в сером костюме молчала, глядя в окно. Потом повернулась и сказала негромко:
«Запомни, теперь твоя фамилия Хаютина».
«Нет, я Ежова!» - ответила девочка.
Удар был таким тяжелым, что у Наташи потемнело в глазах. Хаютина, так она и запомнила.
Много позже, уже старухой, Наталья Николаевна рассказывала об этом со смехом. Говорила корреспонденту РИА Новости:
«Я бы и рада была сказать, да только выговорить фамилию Хаютина не получалось, а Ежова получалось».
Смеялась, прикуривая очередную сигарету. Веселого во всём этом, если вдуматься, мало.
Документов о рождении Натальи нет. Нет ни даты, ни свидетельства, ни записи в метрической книге. Известен только год, и он 1932. В пяти- или одиннадцатимесячном возрасте (и тут сведения расходятся) девочку забрали из дома ребёнка в семью Николая Ежова и его жены Евгении Соломоновны Фейгенберг.
Кто были её настоящие родители - загадка, у которой есть минимум три разгадки, и все непроверяемые.
Тётка Ежова клялась, что девочка «похожа на Колю». Кто-то поговаривал о цыгане-шофёре Кудрявом, а в рассказе Василия Гроссмана «Мама» описана история, согласно которой настоящий отец Наташи был референтом советского посольства в Великобритании и был расстрелян вместе с женой по приказу того человека, что удочерил его ребёнка. Версия жуткая, но, читатель, и время было жуткое, так что сбрасывать со счетов её нельзя.
Как бы там ни было, девочка попала в рай.
Подмосковный посёлок Мещерино на берегу Пахры, рядом с Ленинскими Горками. Госдача: несколько домов, кинозал и бассейн, штат прислуги, автомобиль с весёлым шофёром Ваней, и стая павлинов, которых развела на участке приёмная мать, женщина энергичная и красивая, редактор журнала «СССР на стройке».
Четырёхлетняя Наташа охотилась за павлиньими хвостами и мучила говорящего попугая, а отец (приёмный, но она об этом и не подозревала) делал ей коньки. Своими руками, двухполозные и учил играть в теннис.
Сам копал лунки для крокета на даче, подбрасывал девочку к потолку и ловил. Пел ей народные песни приятным тенорком.
«Он был потрясающим отцом», - вспоминала потом Наталья. - «Я у него была отдушина какая-то».
Отдушина - слово точное и страшное, потому что от чего именно отдыхал этот невысокий, тщедушный, полуграмотный человек, играя с дочерью, Наташа узнает нескоро. Прислуга, если спрашивали, говорила коротко:
«Большой начальник». И - молчок.
На день рождения к Наташе приходила Светлана Сталина. Они кормили рыбок у Молотовых, играли в кукольной комнате. Кремлёвские дети дружили, как дружат все дети, не спрашивая, чем заняты их отцы.
Добавлю от себя: можно ли винить ребёнка за то, что он был счастлив?
26 сентября 1936 года Николай Ежов стал народным комиссаром внутренних дел. Назначение оформили за сутки по шифрованной телеграмме, которую Сталин и Жданов отправили из Сочи:
«Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела».
Ягоду, прежнего наркома, убрали как «не оправдавшего». Вскоре уберут и из жизни.
Новый нарком, ростом сто пятьдесят один сантиметр, с образованием «неоконченное низшее», заявил чекистам:
«Вы не смотрите, что я маленького роста. Руки у меня крепкие...сталинские».
Обещание он сдержал.
За два года на этом посту, по подсчётам историков, было расстреляно 681 692 человека. Ежов провёл в кабинете Сталина 850 часов, больше, чем кто-либо, кроме Молотова. Его портреты печатались в газетах, в его честь акын Джамбул слагал оды, а плакат Бориса Ефимова «Стальные ежовы рукавицы» висел на каждом столбе.
А ещё нарком изучал книги по истории испанской инквизиции (для повышения квалификации, надо полагать) и коллекционировал пули, ставшие причиной смерти знаменитых «врагов народа».
Когда в 1939 году чекисты арестовали самого Ежова, при обыске нашли пакет с четырьмя вещественными доказательствами. На обёртках аккуратным почерком было выведено: «Зиновьев», «Каменев», «Смирнов».
Наташа ничего этого не знала. Ей было пять лет, потом шесть. Она играла в крокет, гоняла павлинов по даче и ждала, когда папа вернётся с работы.
Летом 1938 года в доме что-то переменилось. Наталья Николаевна вспоминала об этом так:
«Мама все время слушала патефон, перестала ходить на работу, не общалась со мной. Её даже не интересовали любимые павлины, которых она развела на даче».
Евгения Ежова (в девичестве Фейгенберг, по первому мужу Хаютина, по второму Гладун - биография у неё была пёстрая) к осени 1938-го находилась в тяжёлой депрессии. Арестовали ближайших подруг, пришла анонимка с обвинением в шпионаже,
Берия уже сидел замом мужа и приводил в ведомство своих людей. Евгения дважды писала Сталину с мольбой о защите, но ответа не получила.
Ежов поместил жену в подмосковный санаторий имени Воровского. Там лечили тяжёлые психоневрозы.
19 ноября 1938 года Евгению нашли без сознания из-за передозировки снотворного. Через два дня, 21 ноября, в 19 часов 55 минут, её сердце остановилось.
В акте вскрытия записали сухо: «Тело женщины, 34 г., среднего роста, правильного телосложения… смерть наступила в результате отравления сильнодействующим препаратом».
Было ли это самоубийство, или муж помог?
По показаниям ежовского секретаря Дементьева, нарком отправил жене в санаторий безделушку и лекарство. Безделушка была условным знаком: снотворное надо выпить всё. Хотя доказать это уже невозможно, потому что Дементьева тоже расстреляли. Похоронили Евгению на Донском кладбище, под фамилией первого мужа. Наташе было шесть.
Через четыре дня после смерти жены, 25 ноября, Ежова сняли с должности. 10 апреля 1939 года арестовали. На допросах сломали руку. Бывший нарком, пишут, плакал и просил передать Сталину, что всё это «стечение обстоятельств».
На суде 3 февраля 1940 года Ежов произнёс последнее слово. Оно заслуживает того, чтобы его процитировать:
«Жизнь мне, конечно, не сохранят… Прошу одно - расстреляйте меня спокойно, без мучений. Я прошу, если жива моя мать, обеспечить ей старость и воспитать мою дочь».
Воспитать дочь. Это сказал человек, при котором в стране расстреливали по тысяче человек в день. Человек, собиравший пули, изучавший инквизицию. У него была дочь, которую он подбрасывал к потолку, и он просил за неё перед расстрелом.
Его расстреляли на следующий день. По свидетельству разведчика Павла Судоплатова, по дороге к месту казни Ежов пел «Интернационал». Комендант НКВД Блохин привёл приговор в исполнение.
Наташу увезли в Пензу. В охраняемом спецвагоне, с сотрудницей НКВД, которую она запомнила как «тётю Нину». Тётя Нина курила в тамбуре и повторяла:
«Ты Хаютина, Хаютина, ты не знаешь никакого Ежова».
Когда девочка возражала, получала затрещину.
14 августа 1939 года Наталью определили в спецдетдом №1 на улице Красной, 55 (здание не сохранилось). Детский дом для детей врагов народа. В первый же вечер дежурная воспитательница прибежала к заведующей:
«Мария Ивановна, там девочки не спят!»
«Что ещё?»
«Новенькая рассказывает. Говорит, что никакая она не Хаютина. Что Ежова, что папа у неё большой начальник. И что у них на даче павлины живут...»
Заведующая вздохнула. Павлины, Кремль, детский дом на улице Красной. Куда катится мир.
В детдоме Наташу дразнили, обзывали предательницей.
«Без конца дразнили, обзывали и предателем, и врагом народа. Кем меня только не называли…» - это её собственные слова, записанные корреспондентом НТВ через шестьдесят лет.
После семилетки отправили в ремесленное училище учиться на часовщика. Она хотела в физкультурный техникум, но документы вернули. В ремесленном (как она сама говорила) «порола брак». В общежитии поставила на видное место портрет отца. Директор явился немедленно.
«Это кто?» — спросил он, ткнув пальцем в карточку.
«Отец», — ответила Наташа.
«Жги!»
«Не буду».
«Жги, я сказал!»
Она не двинулась с места. Он достал спички и сжёг портрет сам. Наталья вспоминала:
«Бросилась в подушку. Не могу объяснить, что у меня там внутри было, я не плакала, просто было очень больно и обидно».
А потом она попыталась свести счеты с жизнью, но случай спас её. Наталья Николаевна рассказывала об этом без прикрас:
«Я была в полном отчаянии, состояние жуткое. И меня тут директор поймал. Прямо за шиворот меня, как козу, потащил по лестнице к себе в кабинет. На диван швырнул. И говорит: ты что, с ума сошла? Нас ведь бы всех пересажали!»
Нас бы всех пересажали. Не «слава богу, ты жива», не «бедная девочка» - пересажали. Она запомнила это навсегда.
«Что меня бы не было, на это наплевать».
После попытки ей разрешили уйти из ремесленного и держать экзамены в музыкальное училище. Маленькая милость.
Дальше судьба Натальи Хаютиной сделала поворот, какой не сочинил бы и романист.
После смерти Сталина в 1953-м ей удалось поступить в музыкальное училище, по классу баяна. А когда пришла пора распределения, девушка выбрала Магадан по собственной воле. Она объясняла это просто:
«Ульяновск, Саратов - такие знакомые… А Магадан что-то незнакомое, поеду туда!»
Трудно на свете найти место, менее похожее на подмосковное Мещерино с его павлинами, бассейном и кремлёвскими гостями. Посёлок Ола на берегу Охотского моря, в тридцати километрах от Магадана и в восьми тысячах от Москвы. Рыбацкий посёлок среди сопок. Край ссыльных и бывших лагерников. Среди репрессированных решила поселиться дочь того, кто репрессировал.
Читатель, надеюсь, не упустит иронии: девочка, игравшая со Светланой Сталиной, кормившая рыбок у Молотовых, жившая среди кремлёвской роскоши, добровольно уехала туда, куда людей отправляли за колючую проволоку.
Жила в однокомнатной квартире в блочной пятиэтажке. Работала руководителем художественной самодеятельности в магаданских посёлках. До перестройки находилась под наблюдением органов безопасности. Вышла замуж, родила дочь. Шестеро внуков, пятеро правнуков. Писала стихи от руки, в школьную тетрадку, которую прятала под скатерть кухонного стола:
По какой-то неясной случайности
Помешать продолжению рода
Кто-то очень хотел навсегда…
До сих пор я считаюсь ( ,
Дочкой изверга, дочкой врага...
За сорок пять лет жизни на Севере ей лишь однажды бросили вслед оскорбительные слова. Она удивлялась этому сама.
«Я его не защищаю», - говорила она об отце. - «Что было, то было, чего же теперь… Он мой отец».
В 1963 году Хаютина обратилась в прокуратуру с просьбой реабилитировать Ежова. Аргумент её звучал отчаянно: «Не он один участвовал в репрессиях». Ответа не последовало. В 1998-м Военная коллегия Верховного Суда, куда она обратилась повторно, отказала «за отсутствием оснований». Лишь в 2008 году её саму (а не отца) признали пострадавшей от политических репрессий.
Последние годы Наталья Николаевна из дома почти не выходила, только на балкон, посмотреть, как садится солнце за сопку с нелепым названием Дунькин Пуп. Она оставила воспоминания, озаглавленные «Одна против всех». Столичные издательства ими не заинтересовались.
В начале января 2016 года Натальи Николаевны Хаютиной не стало.