Нина Ильинична стояла в коридоре собственной трехкомнатной «сталинки» и с выражением лица музейного работника, обнаружившего подлинник Рембрандта в куче макулатуры, разглядывала ботинки.
Ботинки были мужские. Большие, сорок третьего размера, основательные, с чуть сбитыми носами, но начищенные до блеска, от которого слезились глаза. Они стояли на коврике ровно, пятка к пятке, словно солдаты почетного караула. Рядом с ними сиротливо жались растоптанные домашние тапочки Нины Ильиничны и пара парадных туфель, которые она надевала раз в полгода — на юбилей к бывшим коллегам или в поликлинику, если талончик выпадал к красивому терапевту.
— Ну, здравствуй, новая жизнь, — прошептала Нина Ильинична, вешая пальто на вешалку, которая, к слову, впервые за пять лет не шаталась.
Из кухни доносился запах. Это был не просто запах, а симфония, способная свести с ума любого, кто последние десять лет питался пельменями по акции и овсянкой на воде. Пахло борщом. Настоящим, густым, с чесночной пампушкой, с тем самым наваром, который диетологи предают анафеме, а нормальные люди считают эликсиром бессмертия.
Нина Ильинична прошла на кухню. У плиты, ловко орудуя поварешкой, стоял Артем. Ему было двадцать девять. Нине Ильиничне в прошлый вторник исполнилось пятьдесят шесть.
— Пришли? — Артем обернулся. На нем был дурацкий фартук с надписью «Король гриля», оставшийся еще от покойного мужа Нины, Виталия. — Руки мойте, сейчас кормить буду. Сметана свежая, я на рынке у той тетки взял, ну, вы поняли, у которой лицо доброе, а весы хитрые.
Нина хмыкнула и пошла в ванную. В ванной не капало. Кран, который три года изводил ее своим ритмичным «кап-кап-кап», напоминая о бренности бытия и счетчиках на воду, молчал. Смеситель сиял. Полочка для шампуней, раньше державшаяся на честном слове и скотче, была прикручена намертво.
Она посмотрела на себя в зеркало. Морщинки у глаз («лучики мудрости», как она себя утешала), седина, аккуратно закрашенная цветом «морозный каштан», взгляд усталого сенбернара.
— И что это, Нина? — спросила она отражение. — Кризис среднего возраста? Или, как сказала бы твоя дочь Вика, «маразм крепчал»?
Ситуация была, мягко говоря, нестандартная. Артем появился в её жизни месяц назад. Он не был ей родственником, не был сыном подруги и уж точно не был «горячим любовником», как могли бы подумать соседки у подъезда, чья фантазия ограничивалась сериалами по второму каналу.
Артем был мастером по вызову. Она нашла его объявление на столбе: «Муж на час. Руки из плеч, не пью, чиню всё, кроме разбитых сердец». Нина тогда усмехнулась и вызвала его повесить карниз, который рухнул ей на голову вместе со шторами, символизируя крах ее попыток быть сильной и независимой женщиной.
Артем пришел, повесил карниз, молча починил розетку, которая искрила при каждом включении утюга, и посмотрел на Нину Ильиничну взглядом, в котором читалась вековая скорбь всего ремонтного цеха.
— У вас тут, Нина Ильинична, не квартира, а полигон для испытания нервной системы, — сказал он тогда. — Трубы гнилые, проводка — алюминий времен царя Гороха, паркет вздулся. Тут капитально надо.
— Денег нет, — отрезала Нина. — Пенсия, плюс полставки в архиве. Хватает на коммуналку и корм коту. Кота, кстати, нет, помер, но привычка экономить осталась.
Артем почесал затылок, оглядел высокие потолки «сталинки», лепнину, покрытую слоем вековой пыли, и неожиданно предложил:
— А давайте бартер? Мне жить негде, хозяйка съемной квартиры цену задрала, как будто это не Бирюлево, а Манхэттен. Я у вас живу в маленькой комнате, той, что с кладовкой, коммуналку плачу пополам, продукты покупаю, ремонт делаю. А вы… ну, просто не мешаете.
Нина тогда покрутила пальцем у виска. Пустить в дом молодого мужика? Неизвестно кого? А вдруг он маньяк? Или, что еще хуже, начнет водить девиц?
Но потом она вспомнила сумму в квитанции за отопление, посмотрела на отваливающуюся плитку в ванной и сказала:
— Паспорт покажи. И справку о флюорографии...
За ужином Артем ел молча и сосредоточенно. Он вообще был парнем немногословным, из той породы людей, кто считает, что лучше один раз закрутить саморез, чем сорок раз обсудить, как его закручивать.
— Вкусно? — спросил он, вытирая тарелку хлебом.
— Съедобно, — сдержанно кивнула Нина, хотя внутри у нее все пело от удовольствия. Борщ был шедевральным. — Только свеклы многовато.
— Нормально свеклы. Для гемоглобина, — буркнул Артем. — Завтра я плинтуса в коридоре менять буду. Будет шумно. Вы бы в парк сходили или к подругам.
— Я сама разберусь, куда мне идти в собственной квартире, — фыркнула Нина, но беззлобно.
Они жили в странном симбиозе. Это не было похоже на «Лолиту» наоборот. Между ними не было ни искры, ни намека на романтику. Это было похоже на сосуществование двух кораблей, нашедших тихую гавань. Артем, как выяснилось, был беженцем из мира ипотечного рабства и гламурных отношений.
— Понимаете, Нина Ильинична, — как-то разоткровенничался он за чаем, прикручивая новую ручку к шкафу. — Я от ровесниц устал. Им всё надо сразу: Мальдивы, айфоны, успешный успех. А я простой. Я люблю дерево строгать, люблю, когда дома тихо, когда пахнет выпечкой, а не суши эти резиновые. У вас тут… время застыло. Спокойно. Стены толстые, соседей не слышно.
Нина понимала. Ей самой нравилось, что в доме появилась мужская рука. Не в пошлом смысле, а в самом бытовом. Пакеты с продуктами стали появляться в холодильнике сами собой. Мусор исчезал. Лампочки не перегорали.
Но спокойствие, как известно, — это затишье перед бурей. И буря носила имя Виктория...
Вика, дочь Нины Ильиничны, была девушкой современной, дерганой и вечно всем недовольной. Она работала менеджером в крупной фирме, платила ипотеку за «бетонную коробку» в новостройке на окраине и считала мать существом беспомощным, но вредным.
Вика приехала в субботу без звонка. У нее был ключ, и она ворвалась в квартиру, как налоговая инспекция в ларек с шаурмой.
— Мам, я тебе лекарства привезла и… — Вика осеклась, увидев в коридоре те самые ботинки 43-го размера. — Это что?
— Ботинки, — спокойно ответила Нина Ильинична, выходя из кухни с полотенцем в руках. — Не узнаешь? Обувь. Носят на ногах.
— Чьи? — Вика побледнела. — У тебя кто-то есть? Мама, тебе скоро шестьдесят!
— Пятьдесят шесть, попрошу не округлять в большую сторону, я не пенсионный фонд, — парировала Нина. — И да, у меня живет квартирант.
— Квартирант?! — взвизгнула Вика. — В нашей квартире? А почему я не знаю? Кто он? Уголовник? Гастарбайтер?
В этот момент из ванной вышел Артем. В трениках с оттянутыми коленками и с гаечным ключом в руке. Торс у него был голый, и, надо признать, весьма неплохой — крепкий, рабочий торс, без перекачанных в спортзале мышц, но жилистый.
Вика открыла рот, закрыла, потом снова открыла.
— Здрасьте, — кивнул Артем и прошел мимо нее в свою комнату, как ледокол «Ленин» сквозь льды Арктики.
— Мама… — прошипела Вика, хватая Нину за рукав и затаскивая на кухню. — Ты с ума сошла? Ему же лет тридцать! Ты что, решила в альфонсов поиграть? Он же тебя оберет! Квартиру перепишет, подсыпет что-нибудь в чай! Ты новости не смотришь? «Черные риелторы» охотятся на одиноких пенсионерок!
— Во-первых, чай завариваю я, — холодно заметила Нина. — Во-вторых, он не альфонс. Он мне паркет в зале перебрал. Ты, кстати, обещала денег дать на ремонт еще два года назад. Дала? Нет. А у парня руки золотые.
— Руки?! — Вика начала покрываться красными пятнами. — Мама, очнись! Молодой мужик живет со стару… с женщиной в возрасте просто так? За борщ? Так не бывает! Ему что-то надо! Прописка? Доля?
— Ему нужен покой от таких, как ты, — неожиданно жестко сказала Нина. — И перестань визжать. Стынет жаркое...
Вика не успокоилась. Через неделю она организовала «семейный совет». Притащила своего мужа Толика, унылого мужчину с глазами вареного хека, и даже позвала тетю Любу, двоюродную сестру Нины, которая славилась тем, что знала всё обо всех и имела мнение по любому вопросу, даже по ядерной физике.
Они сидели в зале за круглым столом. Артем, к удивлению Нины, не сбежал, а спокойно сидел на стуле, сложив руки на груди, и смотрел на собравшихся с легким любопытством антрополога, изучающего племя дикарей.
— Артемий, — начал Толик, которого, видимо, жена пинала под столом. — Мы тут посовещались… Ситуация странная. Вы человек посторонний. Нина Ильинична женщина доверчивая…
— Я доверчивая? — хмыкнула Нина. — Я, Толик, в девяностые ваучеры на гречку меняла, когда ты еще под стол пешком ходил.
— Не перебивай! — рявкнула Вика. — Артем, давайте начистоту. Сколько вам надо, чтобы съехать?
Артем медленно перевел взгляд на Вику.
— А зачем мне съезжать? У нас договор. Я плачу аренду ремонтом и продуктами. Меня все устраивает. Нину Ильиничну, вроде, тоже.
— А нас не устраивает! — вступила тетя Люба, поправляя необъятную грудь. — Люди же говорят! Стыдобища какая! Молодой парень и…
Она осеклась под взглядом Нины.
— Что «и»? — тихо спросил Артем.
— Она тебе в матери годится! — выпалил Толик, набравшись храбрости (или получив очередной пинок от жены). — Зачем тебе эта старуха? Ну честно? У тебя девок молодых мало? Ты больной? Или извращенец?
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают старинные часы с боем, которые Артем починил три дня назад. Нина Ильинична выпрямила спину. Слово «старуха» резануло больно, но вида она не подала. Она ждала, что ответит Артем. Соберет вещи? Обидится? Пошлет всех?
Артем вздохнул, встал, подошел к серванту и поправил покосившуюся фотографию Виталия. Потом повернулся к «судьям».
— Толик, да? — спокойно спросил он. — Вот ты, Толик, когда последний раз теще звонил просто так, спросить, как здоровье? Не когда денег занять надо на машину, а просто так?
Толик покраснел и уткнулся в тарелку с оливье.
— А ты, Виктория? — продолжил Артем. — Ты знаешь, что у матери давление скачет на погоду? Что ей сумки тяжелые таскать нельзя? Ты хоть раз видела, какие у нее счета за квартиру? Я вот видел. И оплатил.
Он подошел к столу, оперся руками о столешницу и навис над Толиком.
— Вы спрашиваете, зачем мне она? А я вам отвечу. Потому что здесь — дом. Настоящий. Здесь не выносят мозг из-за того, что я купил не тот йогурт. Здесь пахнет едой, а не освежителем воздуха. Здесь вещи чинят, а не выбрасывают. А вы… вы смотрите на эту квартиру как на наследство. Ждете, когда она освободится. А я здесь живу. И даю жить ей.
— Это демагогия! — взвизгнула Вика, но уже не так уверенно. — Ты альфонс! Я полицию вызову!
— Вызывай, — пожал плечами Артем. — Регистрация у меня временная есть, договор найма мы с Ниной Ильиничной оформили, налоги она платит как самозанятая. Я, кстати, юрфак заканчивал заочно, пока на стройке работал. Так что юридически тут не подкопаешься.
Он посмотрел на Нину и вдруг подмигнул. Едва заметно.
— Кому добавки жаркого? Картошечка томленая, с укропчиком...
Гости ушли несолоно хлебавши. Вика, уходя, хлопнула дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка — та самая, до которой у Артема еще не дошли руки.
— Ничего, я ее зашпаклюю на выходных, — меланхолично заметил Артем, глядя на белую пыль на полу.
Нина Ильинична сидела в кресле, чувствуя странную легкость. Впервые за много лет она чувствовала себя не «доживающей век пенсионеркой», а хозяйкой положения.
— Артем, — спросила она. — А правда, зачем тебе это всё? Ну, про «дом» ты красиво сказал, но все-таки? Тебе же семью надо, детей…
Артем начал собирать грязную посуду со стола.
— Нина Ильинична, я из детдома, — просто сказал он. — Я не знаю, что такое семья в вашем понимании. Но я знаю, что такое холод и казенные стены. Мне не нужна истеричная жена и ипотека на тридцать лет. Мне нужно место, где я могу прийти, снять ботинки и знать, что меня не выгонят. Где можно просто… быть. А с девушками… ну, встречаюсь я иногда. Но жить я хочу там, где спокойно. Вы — мировой человек. Не лезете в душу, но всегда выслушаете. Это дороже, чем молодое тело в постели, поверьте.
Он включил воду. Зашумела струя.
— И кстати, — добавил он через плечо. — Я там видел, у вас на антресолях швейная машинка «Зингер» стоит. Ручная. Можно я ее посмотрю? Механизм там вечный, только смазать надо. Можно чехлы на стулья пошить, а то эти совсем истерлись.
Нина Ильинична улыбнулась. Она посмотрела на свои руки, потом на спину Артема.
— Посмотри, — сказала она. — И, Артем… спасибо, что заступился.
— Да ладно, — буркнул он. — Свои же люди. Кушать будете? Там еще кусочек пирога остался.
За окном шел снег, засыпая серый город, ипотечные многоэтажки и машины, купленные в кредит. А на кухне в старой «сталинке» горел теплый желтый свет, пахло ванилью и смазкой для швейных машин.
Вика больше не приезжала без звонка. Звонила, спрашивала разрешения. И, что самое удивительное, начала привозить продукты. Видимо, поняла, что место «любимого ребенка» теперь занято. Не сыном, нет. А человеком, который просто умел чинить то, что сломано. Будь то старый кран или чья-то одинокая жизнь.
Нина Ильинична взяла пульт и включила телевизор. Показывали какой-то старый фильм.
— Артем, — крикнула она в коридор. — Иди чай пить. Там твоя любимая халва.
— Иду! — отозвалось эхо из глубин квартиры, сопровождаемое звуком работающей дрели.
Жизнь продолжалась. Странная, непонятная для других, но удивительно уютная и надежная, как чугунная батарея советского производства.