«Тортуга кипела жизнью. В маленькой бухте толпились суда всех мастей и размеров — от больших фрегатов до лёгких шлюпов. На берегу шумели таверны, из открытых дверей неслись песни и смех. Женщины в ярких платьях расхаживали по песку, подмигивая морякам. Воздух был пропитан запахом рома, табака и жареного мяса. Это был остров свободы — или, вернее, остров беззакония, где каждый мог делать что угодно, пока у него хватало сил держать саблю.»
Так Рафаэль Сабатини описывает Тортугу в «Одиссее капитана Блада». Один из самых ярких и соблазнительных образов пиратского рая. Но насколько он близок к тому, что было на самом деле?
Всё началось не с Тортуги, а с большого острова к югу от неё — Hispaniola. Колумб открыл его в 1492 году и назвал La Española — Испанская. Испанцы быстро уничтожили коренное население таино, завезли африканских рабов и скот — коров, свиней, лошадей. К середине XVI века скот размножился в огромных количествах на равнинах и в лесах. Испанцы сосредоточились на восточной части острова, а западную почти забросили. Дикие стада бродили без присмотра, и сюда потянулись беглые рабы, дезертиры, охотники.
К 1620–1630-м годам здесь появились буканьеры. Самый подробный рассказ о них оставил Александр Эксквемлен — французский хирург, который сам жил среди них в 1660-х и участвовал в рейдах. В своей книге «Буканьеры Америки» (1678) он писал: «Мы ходили на охоту группами по три-четыре человека с собаками. Собаки эти были огромны и свирепы, их специально обучали загонять коров и кабанов. Когда животное загоняли, один из нас стрелял из длинного мушкета, другой добивал ножом. Затем мясо разрезали на куски, солили и коптили на букане — деревянной решётке над ямой с дымом от зелёных веток. Дым делал мясо твёрдым, как дерево, но оно могло храниться месяцами. Мы продавали его кораблям за порох, пули, ром и ткани.»
Жили в маленьких лагерях по 5–20 человек. Хижины — каркас из веток, крыша из пальмовых листьев. Пол — земля. Одежда — рубаха и штаны из грубой ткани, шляпа от солнца. Обувь почти не было — ходили босиком или в мокасинах из шкур. Ели копчёное мясо, маниоку, бананы, дикие фрукты. Пили воду из ручьёв или пальмовое вино. Деньги — бартер табаком, мясом, серебром. Женщин почти не было — только беглые рабыни или проститутки из портов. Постоянных семей не заводили.
Испанцы периодически устраивали облавы — в 1629 году флот под командованием Толедо выжег поселения буканьеров. Те ушли на северо-запад, на крошечный островок Тортуга. С него и начался переход от охоты к настоящему разбою. Эксквемлен вспоминал: «Когда испанцы сожгли наши лагеря, мы ушли на Тортугу. Там мы начали брать барки и шлюпы. Сначала просто грабили припасы, потом стали брать пленников и требовать выкуп. Мы не были ещё пиратами в полном смысле — мы были буканьерами, которые защищали свою свободу. Но граница стёрлась быстро.»
Настоящая Тортуга в 1630–1660-х — это несколько сотен человек в хижинах из пальмовых листьев. К 1665 году французы официально взяли остров под контроль — губернатор Бертран д’Ожерон ввёл налоги, плантации, законы. К 1670-м там уже стояли форт, церковь, бордели, таверны. Население выросло до 1000–1500 человек — французы, англичане, голландцы, негры. Гавань — узкая, защищённая рифами. Корабли ставили на якорь в 2–3 ряда. На берегу — деревянные дома, склады, коптильни. Таверны — 20–30 штук. Названия типа «У Весёлого Роджера», «У Чёрной Собаки». Внутри — длинные столы, скамьи, земляной пол. Освещение — факелы и масляные лампы. Ром привозили с Барбадоса или Ямайки, по 3–5 пенсов за кварту.
Гигиена почти никакой. Вода — из ручьёв или бочек. Стирка — редко, в море или под дождём. Вши, блохи, чесотка — норма. Болезни: малярия, дизентерия, венерические. Казни: за воровство у своих — виселица на площади или высадка на остров. За убийство — тоже смерть, но судили «советом братьев».
Сабатини именно так видит обычный вечер в пиратской таверне: «Внутри таверны «У Весёлого Роджера» было темно и душно. За грубыми столами сидели пираты — французы, англичане, голландцы, негры — все перемешались в пьяном братстве. Кто-то пел непристойную песню под скрипку, кто-то спорил о дележе добычи, размахивая пистолетом. Женщины с хриплым смехом разносили кружки рома. Здесь не спрашивали имени и прошлого — достаточно было заплатить и не лезть в драку без причины.»
А вот как описывал похожие сцены капитан Чарльз Джонсон в 1724 году: «В портах собирались пираты всех наций, пили ром до беспамятства, играли в кости и карты, дрались за женщин или долю добычи. Многие теряли всё за одну ночь, а наутро снова шли в море, чтобы взять новый приз». Джонсон, конечно, приукрашивал, но суть он уловил верно: таверны были центром баз, где заключались сделки, делилась добыча и решались споры. Но реальность была жёстче. Большинство времени пираты проводили не за столом, а в ремонте кораблей, охоте за провиантом или ожидании подходящего приза. Драки заканчивались не песнями, а ножом в спину или высадкой на остров. Женщины были — но чаще проститутки, а не романтические спутницы. Песни пели, ром пили, но под всем этим лежал постоянный страх: завтра может не быть ни острова, ни добычи, ни жизни.
Насау на Багамах в 1715–1718 годах прожила ещё короче. После крушения испанского «серебряного флота» в 1715-м сотни пиратов собрались на острове. Бенджамин Хорниголд, Чарльз Вейн, «Калико» Джек Рэкхем, Энн Бонни — все они там отметились. Было около двух тысяч человек, выборы капитанов, общие сходки. Но никакой настоящей республики не получилось. Это была скорее оккупация: пираты контролировали гавань, торговали добычей, пили и дрались. Внутренние разборки и болезни делали своё дело. В 1718-м Вудс Роджерс прибыл с королевской амнистией и пушками — часть сдалась, часть ушла в море, Насау вернулась под британский флаг. «Республика» продержалась три года.
Порт-Роял на Ямайке до землетрясения 1692 года был самым богатым и грешным городом Кариб. Британцы сделали его центром каперства — выдавали лицензии на грабёж испанцев. Деньги текли рекой, таверны и бордели работали круглосуточно. Город утопал в золоте и крови. Землетрясение 7 июня 1692 года опустило две трети Порт-Рояля под воду. Тысячи погибли за минуты. Многие видели в этом божью кару.
После катастрофы город уже не вернулся к прежней пиратской славе. Часть уцелевших построила новый порт чуть дальше по берегу — Кингстон. Он вырос как более упорядоченный и официальный центр. Пиратство в регионе продолжалось, но Порт-Роял как главная база разбойников умер вместе с землетрясением. К 1700-м годам здесь остались только торговцы, плантаторы и британские солдаты. Золотой век пиратства переместился на север — в Насау и другие места.
Мадагаскар в конце XVII — начале XVIII века стал базой для «индийских» пиратов — тех, кто охотился на корабли Ост-Индской компании. Томас Тью, Уильям Кидд, Генри Эвери использовали его бухты для ремонта и продажи добычи. А вот Либерталия — это уже чистая легенда. Её впервые описал в 1724 году автор «Общей истории пиратов» под псевдонимом капитан Чарльз Джонсон (скорее всего, это был Даниэль Дефо или кто-то из его круга). Якобы на Мадагаскаре существовала коммуна под названием Либерталия: без королей, без частной собственности, с равенством и общим трудом. Джонсон пишет: «Они жили без различия званий, всё было общее, и каждый имел голос в советах». Всё это звучит красиво, но ни одного независимого подтверждения нет — ни документов, ни карт, ни показаний свидетелей. Джонсон, скорее всего, просто сочинил утопию, чтобы придать пиратам философский ореол. Но миф прижился и потом вдохновлял анархистов и романтиков.
На этой ноте Сабатини завершает свой образ пиратского рая. Но в реальности этот цикл был короче и страшнее. Праздник быстро сменялся голодом, бой — болезнью, удача — виселицей. Базы не были раем свободы. Они были временными передышками в мире, где выживание стоило дороже золота. Сабатини создал из них мечту. История оставила после них только руины, могилы и легенды.