Я пришла с работы — и сразу поняла.
Тихо. Слишком тихо. Обычно телевизор, музыка, его голос — «Привет, малыш!».
Сегодня — ничего.
– Гена?
Пусто.
Прошла в комнату. Шкаф открыт. Его половина — пустая. Вешалки болтаются.
Ванная — ни бритвы, ни его зубной щётки.
Кухня — записка на столе.
Листок из блокнота. Его почерк — крупный, размашистый.
«Эля, прости. Так будет лучше. Для нас обоих. Я не справляюсь. Ты заслуживаешь лучшего. Не ищи меня. Г.»
Я читала. Перечитывала.
«Так будет лучше».
Для кого лучше?
Я достала телефон. Набрала его номер.
«Абонент недоступен».
Ещё раз.
«Абонент недоступен».
Написала в мессенджер — одна галочка. Не доставлено.
Он меня заблокировал.
Я села на стул. Записка в руке. Три года. Три года мы жили вместе. И вот так — записка и пустой шкаф.
Через час — первый звонок.
– Здравствуйте, Эльвира Сергеевна? Это банк. У вас просрочка по кредиту. Три дня. Когда планируете погасить?
Кредит. Тот самый.
– Я... я разберусь.
– Напоминаю: сумма ежемесячного платежа — двадцать три тысячи рублей. Следующий срок — через пять дней.
Двадцать три тысячи. Каждый месяц. Три года.
– Да. Спасибо. Я поняла.
Положила трубку.
Через полчаса — ещё звонок. Другой банк. Другой кредит. Пятнадцать тысяч в месяц.
Потом — микрофинансовая организация. Девять тысяч.
Я сидела на кухне и считала.
Двадцать три плюс пятнадцать плюс девять. Сорок семь тысяч рублей. Каждый месяц.
Моя зарплата — пятьдесят пять.
Сорок семь — на кредиты. Восемь — на жизнь.
Три года назад он сказал: «Я всё верну. Ты же знаешь».
Я знала. Верила. Три года.
А теперь — записка и полмиллиона долгов.
Мы познакомились в две тысячи двадцать втором.
Мне было тридцать. Ему — сорок пять. Разница — пятнадцать лет.
Он казался... надёжным. Взрослым. Мужчиной с опытом.
Седина на висках, уверенный голос, обаятельная улыбка. Говорил — «малыш», «моя хорошая», «я о тебе позабочусь».
После серии неудачных отношений с ровесниками — это было как глоток воздуха.
– Я хочу семью, – сказал он на третьем свидании. – Устал от одиночества. Хочу прийти домой — а там ты.
Я растаяла.
Через три месяца он переехал ко мне. Квартира — съёмная, однушка. Маленькая, но уютная.
– Буду платить за всё, – сказал он. – Аренда, коммуналка — на мне. Ты работай спокойно.
Он работал. Вроде бы. «Консультант по бизнесу» — так он говорил. Встречи, переговоры, проекты. Приходил поздно, уставший. Говорил — «скоро всё наладится».
Первые полгода — платил. Аренду, счета. Я расслабилась. Думала — повезло.
В июне двадцать третьего — первый разговор.
– Эля, у меня проблема.
Мы ужинали. Он отложил вилку.
– Какая?
– Нужны деньги. На проект. Срочно. Двести пятьдесят тысяч.
Я чуть не подавилась.
– Откуда у меня двести пятьдесят?!
– Не у тебя. В банке. Кредит.
– Кредит?!
– У тебя хорошая кредитная история. Мне не дают — были просрочки давно. А тебе — дадут.
Я молчала.
– Это на месяц. Максимум два. Проект запустится — верну с процентами. Клянусь.
– Гена...
– Эля, – он взял мою руку. – Я три года этот проект строю. Сейчас — последний рывок. Инвесторы готовы войти, но нужен начальный капитал. Двести пятьдесят — и всё. Через два месяца — миллионы.
Миллионы. Он говорил это так уверенно.
– А если не получится?
– Получится. Я знаю, что делаю. Доверься мне.
Доверься. Это слово.
– Хорошо, – сказала я. – Но напиши расписку.
– Конечно! Какой разговор!
Он написал. На листке из того же блокнота, что и записка три года спустя.
«Я, Геннадий Викторович П., обязуюсь вернуть Эльвире Сергеевне К. сумму в размере 250 000 рублей в срок до 1 сентября 2023 года. Дата. Подпись».
Я взяла кредит. Двести пятьдесят тысяч. Пять лет. Двадцать три тысячи в месяц.
Отдала ему наличными. Он обнял меня, поцеловал в макушку.
– Спасибо, малыш. Ты лучшая. Через два месяца — отдам.
Сентябрь прошёл. Денег не было.
– Проект задерживается. Инвесторы тянут. Ещё месяц.
Октябрь. Ноябрь. Декабрь.
– Скоро, Эля. Уже вот-вот.
Он платил первые платежи по кредиту. Сам. Из своих денег — или из того, что я считала его деньгами.
Потом — перестал.
– Временно. Денег нет. Ты же понимаешь.
Я платила. Из своих пятидесяти пяти тысяч — двадцать три уходили на его кредит.
В марте двадцать четвёртого — второй разговор.
– Эля, нужно ещё.
– Что?!
– Сто пятьдесят тысяч. На машину.
– Какую машину?!
– Мою. Сломалась. Ремонт — дорого. А без машины — как работать?
Его машина. Старая иномарка, на которой он ездил «на встречи».
– Гена, я уже плачу двадцать три тысячи в месяц. Из-за первого кредита.
– Я знаю. Но это последний раз. Клянусь.
– Ты клялся в прошлый раз.
– Эля, – он взял мои руки. – Посмотри на меня. Я люблю тебя. Я не хочу тебя подставить. Но без машины — всё рухнет. Весь проект.
Проект. Всегда — проект.
– Расписку?
– Конечно.
Он написал вторую.
Я взяла второй кредит. Сто пятьдесят тысяч. Три года. Пятнадцать тысяч в месяц.
Теперь — тридцать восемь тысяч из пятидесяти пяти. Каждый месяц.
Машину он отремонтировал. Или не отремонтировал — я не проверяла.
Осенью двадцать четвёртого — микрозаймы.
– Эля, мне нужно тридцать тысяч. На неделю. Зарплату задержали.
Микрофинансовая организация. Тридцать процентов годовых. Мелочь, казалось.
Потом — ещё тридцать. Потом — сорок.
К декабрю двадцать пятого — сто тысяч мелкими займами. Девять тысяч в месяц — минимальные платежи.
Сорок семь тысяч. Из пятидесяти пяти.
Восемь тысяч — на жизнь.
И он — рядом. Каждый вечер. «Малыш, скоро всё наладится». «Проект на финальной стадии». «Через месяц — всё отдам».
Двенадцать раз он обещал. Я записывала — в блокноте, как дура. Даты, обещания, сроки.
Ни одного выполненного.
А потом — февраль двадцать шестого. Записка на столе. Пустой шкаф.
И полмиллиона долгов.
Первую неделю я просто... существовала.
Ходила на работу. Отвечала на звонки из банков. Платила — автоматически, как зомби.
Плакала ночами.
Марина — сестра — приехала на выходные.
– Я же говорила.
– Что говорила?
– Что он — альфонс. Три года на твоей шее сидел.
– Он работал.
– Где? Покажи хоть один его проект. Хоть один контракт.
Я не могла показать. Потому что не видела.
– Эля, он тебя использовал. Три года. Выжал полмиллиона — и смылся.
– Я не могу в это поверить.
– Поверь. Расписки есть?
– Есть.
– Давай в полицию.
Полиция. Заявление о мошенничестве.
Участковый — мужчина моих лет — слушал, записывал.
– Расписки есть. Это хорошо. Сумма большая — пятьсот тысяч. Это уже не мелочь.
– И что будет?
– Заведём дело. Найдём его. Допросим.
– А деньги?
– Если докажем умысел — суд обяжет вернуть. Но это долго. Месяцы, может — годы.
Годы. А платить — сейчас.
– Спасибо.
Я вышла из отделения.
Звонок от Марины.
– Ну что?
– Заявление приняли. Но это надолго.
– А ты знаешь, где он?
– Нет. Телефон недоступен. Заблокировал везде.
– Посмотри соцсети.
– Смотрела. Нет его нигде.
– А его друзей? Знакомых?
Друзей... У него почти не было. Те, что были — номера не отвечали.
Но.
Была одна женщина. Алёна. Он упоминал её — «коллега по проекту». Они общались в мессенджерах. Он говорил — «рабочее».
Я нашла её в соцсетях. Алёна К. Сорок шесть лет. Вдова. Свой дом в пригороде.
И фотографии. Свежие.
На одной — застолье. Люди за столом. Улыбаются.
На краю — Геннадий. Рука на спинке её стула.
Дата — два дня назад.
Он там. У неё.
Марина смотрела через плечо.
– Вот он. Нашёлся.
– Что делать?
– Ехать.
– Куда?!
– К ней. Рассказать всё.
– Марина, это же...
– Это справедливо. Он тебя ограбил — и теперь обрабатывает следующую. Богатая вдова, дом... Чувствуешь паттерн?
Паттерн. Да. Чувствовала.
– Но это будет выглядеть как...
– Как что? Как ревность?
– Да.
– А тебе важно, как это выглядит? Или важно — остановить его?
Остановить. Предупредить. Чтобы Алёна не оказалась на моём месте.
– Я подумаю.
– Думай быстро. Пока он её не обобрал.
Думала я три дня.
Смотрела на расписки. На выписки из банков. На записку — «Прости, так будет лучше».
Полмиллиона. Три года. Двенадцать обещаний.
И он — на фотографии у другой женщины. Рука на спинке стула. Улыбка — та самая, обаятельная.
«Коллега по проекту».
Ага.
В воскресенье я поехала.
Марина хотела со мной — я отказалась. Это моё дело.
Дом Алёны — в тридцати километрах от города. Двухэтажный, с участком. Машины во дворе — три штуки. Гости.
Я подъехала, припарковалась на улице.
Через окно видела — стол, люди. Обед. Застолье.
Он там. Я видела силуэт.
Вышла из машины. Папка в руках — расписки, выписки, записка.
Подошла к калитке. Позвонила.
Через минуту вышла женщина. Алёна — я узнала по фото. Ухоженная, в красивом платье.
– Здравствуйте. Вы к кому?
– К Геннадию Викторовичу.
Она нахмурилась.
– Вы... кто?
– Эльвира. Его бывшая сожительница. Три года вместе жили.
Пауза.
– Он... он говорил, что не был в отношениях.
– Врал.
Я достала из папки фотографию. Мы с ним — на Новый год. Прошлый. Три месяца назад.
– Вот. Декабрь две тысячи двадцать пятого. Мы. Вместе.
Алёна смотрела на фото. Лицо побледнело.
– Я... я не понимаю...
– Можно войти? Я хочу поговорить. При всех.
– При всех?!
– При всех. Чтобы все знали правду.
Она молчала.
Потом — открыла калитку.
Я вошла.
В доме — восемь человек. Родственники, наверное. Сидели за столом.
И он. Геннадий. Во главе стола. С бокалом вина.
Увидел меня — побелел.
– Эля?!
– Привет, Гена.
Все смотрели на меня.
– Это кто? – спросил пожилой мужчина.
– Эльвира, – сказала я. – Три года жила с этим человеком.
– Три года?! – Алёна повернулась к Геннадию. – Ты сказал — был один!
– Алёна, это... это недоразумение...
– Недоразумение, – повторила я. – Как те пятьсот тысяч, которые ты мне должен?
Тишина.
Я положила папку на стол.
– Вот расписка на двести пятьдесят тысяч. Июнь две тысячи двадцать третьего. «Верну через два месяца». Не вернул.
Открыла следующий лист.
– Вот расписка на сто пятьдесят тысяч. Март две тысячи двадцать четвёртого. «На ремонт машины». Не вернул.
Следующий.
– Вот выписки по микрозаймам. Сто тысяч мелкими. «До зарплаты». Не вернул.
Достала записку.
– А вот это он оставил, когда сбежал. «Прости, так будет лучше». И съехал, пока я была на работе. С пустым шкафом и полумиллионом моих долгов.
Геннадий встал.
– Эля, хватит! Это личное!
– Личное? Пятьсот тысяч — личное? Сорок семь тысяч в месяц — которые я плачу — личное?
– Я верну!
– Когда?! Ты двенадцать раз обещал! У меня записано — каждая дата, каждое обещание!
Я достала блокнот.
– Первое сентября двадцать третьего — «через месяц». Первое ноября — «к Новому году». Пятнадцатое января двадцать четвёртого — «в феврале точно». И так далее. Двенадцать раз!
Тишина. Все смотрели — то на меня, то на него.
Алёна сидела, прижав руку ко рту.
Я повернулась к ней.
– Алёна. Я не знаю, что он вам рассказывал. Наверное — что он успешный бизнесмен. Что у него проекты. Что скоро всё наладится.
Она молчала.
– Так он три года мне говорил. А потом — сбежал. С моими деньгами. Оставил записку и заблокировал телефон.
Я собрала документы.
– Я не пришла устраивать скандал. Я пришла предупредить. Как женщина — женщину. Он это делал со мной. Он сделает с вами.
Геннадий шагнул ко мне.
– Эля, уходи! Ты всё испортила!
– Я?! Я испортила?! Ты украл полмиллиона!
– Я не крал! Это был займ!
– Который ты не вернул! За три года!
Пожилой мужчина — отец Алёны, судя по возрасту — встал.
– Так, стоп. Геннадий. Это правда?
– Нет! Она врёт!
– Расписки — твоя подпись?
Геннадий молчал.
– Твоя или нет?
– Ну... да. Но это другое...
– Что другое?! – Отец Алёны повысил голос. – Ты занял у женщины полмиллиона — и сбежал?!
– Я не сбегал! Мы расстались!
– А долг?!
– Я верну!
– Когда?!
Он молчал.
Алёна встала.
– Уходи.
– Алёна...
– Уходи из моего дома. Сейчас.
– Но...
– Собирай вещи — и уходи. Я не хочу тебя видеть.
Он стоял посреди комнаты. Лицо — красное. Руки сжаты.
– Это ты виновата! – крикнул он мне. – Ты всё разрушила!
– Нет, Гена. Ты разрушил. Три года назад, когда взял первый кредит на моё имя.
Я повернулась и вышла.
На улице — холодно, март. Я села в машину. Руки тряслись.
Позвонила Марина.
– Ну как?
– Сделала.
– И что?
– Она его выгнала.
– Молодец.
Молодец? Не знаю. Внутри — пусто.
Полмиллиона. Три года. И вот это — финал.
Прошло два месяца.
Геннадий звонил дважды. С неизвестных номеров.
Первый раз — орал.
– Ты уничтожила мою жизнь! Алёна меня выгнала! Мне негде жить!
– А мне — нечем платить долги. Которые ты оставил.
– Это твоя проблема!
– Нет, Гена. Это твоя проблема. Заявление в полиции. Дело открыто. Тебя найдут.
Он бросил трубку.
Второй раз — просил.
– Эля, забери заявление. Пожалуйста. У меня будет судимость.
– А у меня — пятьсот тысяч долгов.
– Я верну! Клянусь!
– Ты двенадцать раз клялся. Хватит.
– Эля...
Я положила трубку.
Дело тянется. Он в другом городе — подался к какому-то «другу». Следователь говорит — вызовут на допрос. Когда — неизвестно.
А я — плачу.
Сорок семь тысяч в месяц. Из пятидесяти пяти.
Восемь — на жизнь. На еду, проезд, телефон. Больше — ни на что.
Взяла подработку. Вечерами — колл-центр. Ещё двадцать тысяч.
Теперь — двадцать восемь на жизнь. Уже лучше.
Осталось — три года. Тридцать шесть месяцев. Потом — свобода.
Марина говорит:
– Сама виновата. Зачем на себя кредиты брала?
Знаю. Сама. Доверилась.
Другие говорят — молодец.
– Правильно сделала. Поехала, предупредила. Он бы и её обобрал.
Алёна написала мне через неделю после того дня.
«Спасибо. Он уже начал просить деньги. "На проект". Если бы не ты — я бы дала».
Спасла. Одну — спасла.
Себя — нет.
Половина знакомых говорит — правильно.
«Он мошенник. Ты жертва. Предупредила следующую. Молодец».
Вторая половина — унизила себя.
«Приехала к новой женщине?! Это выглядит как ревность! Как истерика! Надо было в полицию — и всё. Зачем эти сцены?»
Может, и так. Может, выглядит жалко.
Но полиция — тянется месяцами. А он — уже был у неё. Уже начал «проект».
Если бы я не приехала — сколько бы он взял? Двести? Триста? Полмиллиона — как у меня?
Теперь — не возьмёт.
Унизила себя? Или полмиллиона долгов и три года вранья — достаточно, чтобы предупредить следующую?