Рынок в Волгограде в августе — это испытание для сильных духом. Воздух дрожал от марева, пахло спелыми помидорами, пылью и дешёвым парфюмом. Я пробиралась сквозь толпу, прижимая к боку тяжёлую сумку. В голове набатом стучало: «Успеть, успеть, успеть».
Нужно было купить идеальную говядину для Эльзы Павловны. Моя свекровь признавала только вырезку с определённого прилавка, и не дай бог на ней окажется хоть одна лишняя прожилка.
— Лена, глянь, какой край! — крикнула мне Иришка, моя давняя подруга, державшая точку с корейскими салатами. — Ты чего такая зачуханная? Опять на вторую смену выходила?
Я вытерла лоб тыльной стороной ладони. Руки всё ещё помнили вибрацию рычагов в кабине крана. Сорок метров над землёй — там было легче. Там был ветер и чёткие команды. А здесь, внизу, я тонула в бытовом болоте.
— Завод гонит план, Ир, — отозвалась я, придирчиво рассматривая мясо. — А завтра у «матушки» юбилей. Шестьдесят пять. Артём сказал, чтобы всё было «по высшему разряду».
— А Артём твой не хочет сам по рынку поскакать? — Иришка сердито хрустнула огурцом. — Или у него опять «важные переговоры» в гараже? Ленка, ты крановщица шестого разряда, ты мужиков на стройке строишь одним взглядом, а дома — как поломойка.
Я промолчала. Что я могла сказать? Что мой муж, когда-то перспективный инженер, за последние три года превратился в капризного барина, который «ищет себя», пока я вкалываю в две смены? Что он привык к тому, что деньги появляются в тумбочке сами собой?
Дома было не продохнуть. В духовке уже томился пирог, на столе громоздились тарелки. Артём валялся на диване, лениво листая ленту в телефоне.
— Лена, ты мясо купила? Мама звонила, волнуется. И погладь мне синюю рубашку, я завтра должен выглядеть солидно.
— Артём, я с работы, потом рынок, теперь плита... Может, сам погладишь?
Он даже глаз не поднял. Только губы криво усмехнулись.
— Не начинай. Ты же знаешь, у меня рука после растяжения болит. И вообще, это женское дело. Давай, шевелись, балласт должен быть полезным.
Знаете, что самое обидное? Не то, что он назвал меня балластом. А то, что он сказал это абсолютно буднично. Как будто я — старая скрипучая деталь, которую терпят только из жалости.
Вечер юбилея начался чинно. Ресторан, хрусталь, родственники в накрахмаленных воротничках. Эльза Павловна сидела во главе стола, похожая на застывшее изваяние из слоновой кости. Артём порхал вокруг неё, произносил тосты, пил коньяк и становился всё более шумным.
Я чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Ноги гудели, спина ныла. Когда официант замешкался, Эльза Павловна поджала губы:
— Леночка, деточка, принеси мне из гардероба шаль, что-то сквозняк по ногам.
Я встала. Артём в это время как раз рассказывал гостям о своих «успехах» в бизнесе, которого не существовало. Я нечаянно задела его стул, когда проходила мимо.
Лицо мужа мгновенно налилось багровым цветом. Он резко встал, перехватил мою руку выше локтя — до синяков — и с силой толкнул меня в сторону стены. Я едва удержалась на ногах, задев краем бедра угол фуршетного стола. Бокалы жалобно звякнули.
— Да что ж ты такая неловкая! — заорал он на весь зал. — Вечно ты под ногами путаешься, корова неповоротливая!
Гости замерли. В наступившей тишине было слышно только, как на кухне бьётся посуда. Свекровь лишь приподняла бровь и пригубила вино.
— Успокойся, сынок, — лениво бросила она. — Она же просто балласт. Что с неё взять?
Артём, подбодрённый одобрением матери, шагнул ко мне. В его глазах полыхала пьяная, тупая ярость.
— Слышала? Ты балласт! Лишний груз в моей жизни! Только и умеешь, что на своём кране железяки таскать, а в приличном обществе от тебя одни убытки!
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который когда-то читал мне стихи под звёздами на набережной? Куда он делся? Передо мной стоял самовлюблённый хам, живущий на мои деньги.
И тут я почувствовала, как за мою юбку потянула маленькая ручка. Моя семилетняя Алиса, которая всё это время тихо сидела за детским столом, смотрела на отца огромными, полными слёз глазами.
— Папа, не кричи на маму, — прошептала она. Голос ребёнка в гробовой тишине прозвучал как выстрел.
— Иди на место, Алиса! — рявкнул Артём.
Но дочь не ушла. Она подошла ближе к гостям и, глядя прямо в лицо своей бабушке, сказала:
— А папа врёт. Он не балласт. Он вчера по телефону тёте Свете говорил, что мама — его «дойная корова», и пока она дура и пашет, он будет жить как король. А Света смеялась.
Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Светлана — это была младшая сестра Артёма, которая сидела тут же, поперхнувшись салатом. Или... нет, это была не сестра. У Артёма была коллега по «виртуальному бизнесу» с таким именем.
Я посмотрела на Артёма. Он побледнел. Пятна на щеках стали серыми.
— Ты чего несёшь, малявка?! — он замахнулся на дочь.
В этот момент во мне что-то действительно переключилось. Не щёлкнуло, не сломалось. Просто стало холодно. Очень холодно.
Я шагнула вперёд, заслоняя Алису. Рост у меня — метр восемьдесят, и плечи крановщицы — это не пустой звук. Артём невольно отступил.
— Значит, дойная корова? — мой голос был тихим, но его услышал каждый гость. — Значит, балласт?
Я медленно сняла с руки обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко, словно только и ждало этого момента.
— Праздник продолжается, Эльза Павловна, — я положила кольцо прямо в её тарелку с той самой идеальной говядиной. — Но уже без балласта.
Я взяла Алису за руку и пошла к выходу. За спиной я слышала, как Артём начал что-то орать, как свекровь начала причитать, но мне было всё равно.
В голове уже зрел план. У меня было ровно тринадцать часов до рассвета, чтобы превратить жизнь этого «короля» в руины. И я знала, с чего начать.
В такси Алиса уснула, приткнувшись к моему плечу. Я смотрела в окно на огни ночного Волгограда и чувствовала странную, звенящую пустоту. Знаете, когда долго терпишь зубную боль, а потом зуб вырывают — челюсть ещё ноет, но тот невыносимый пульс затих. Теперь в голове была только холодная арифметика.
Я вспомнила, как три года назад Артём «потерял» работу. Тогда я сама пришла к нашему директору завода, Виктору Степановичу. Мой отец проработал с ним тридцать лет плечом к плечу, они вместе этот завод из руин поднимали. Степаныч меня уважал: «Лена, ты в кабине крана как богиня, у тебя глаз-алмаз». Я просила за мужа. И Артёма взяли в отдел снабжения. Не за таланты, а за мои «глаза-алмазы» и отцовскую память.
Мы приехали домой. Я отвела дочь в спальню, раздела её, спящую, и укрыла одеялом. Поцеловала в лобик. Алиса — мой единственный якорь. Ради неё я глотала обиды, ради неё верила в «временные трудности». Но ребёнок всё слышит. Дети — самые честные регистраторы нашего позора.
Я прошла в гостиную. На столе лежал забытый ноутбук Артёма. Он всегда считал меня слишком «простой» для паролей и кодов. «Ты, Лена, в своих железках разбираешься, а высокие материи — это не твоё».
Материи оказались приземлёнными. Он даже почту не закрыл. Входящие от «Светланы С.». Той самой Светы из отдела кадров. Я открыла переписку. Читала долго, медленно, пережёвывая каждое слово, как горькую полынь.
«Светик, потерпи. Корова завтра юбилей матери оплатит, я ещё вытяну из неё на "ремонт машины", и снимем ту квартиру в центре. Она дура, верит, что я на курсах повышения квалификации по вечерам. Трёт свои рычаги на кране и радуется, что муж делом занят».
Ремонт машины. Пятьдесят тысяч, которые я откладывала Алисе на стоматолога и зимний комбинезон. Я отдала их ему в прошлом месяце. А он... он на эти деньги водил Светлану в рестораны, пока я брала дополнительные смены в ночную.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от измены — к этому я, кажется, была готова подсознательно. От того, каким дешёвым и гнилым оказался человек, которому я доверяла ключи от своей жизни.
Квартира. Эта трёшка на проспекте Ленина принадлежала моей бабушке. Она перешла мне по дарственной ещё до свадьбы. Артём об этом знал, но за годы брака так врос в эти обои, что, кажется, искренне считал себя хозяином. Он даже прописан здесь не был — прописка у него оставалась в покосившемся домике в области, где жила его «великая» матушка Эльза.
Я достала из шкафа его огромные спортивные сумки. Те самые, с которыми он якобы ездил на «бизнес-тренинги». Начала кидать туда его вещи. Сгребала всё подряд: дорогие рубашки, которые я гладила по ночам, туфли, купленные на мою премию, парфюм.
В два часа ночи замок в калитке лязгнул. Я услышала его неровную походку на лестничной клетке. Он был пьян, зол и, судя по звукам, не один.
Дверь распахнулась. Артём ввалился в прихожую, придерживая за плечо Светлану. Да, ту самую Свету из кадров. Она выглядела растрёпанной, в глазах — вызов и страх пополам.
— О, балласт не спит! — Артём икнул и попытался разуться, запутавшись в шнурках. — Света, познакомься, это моя бывшая жена. Она сейчас соберёт свои манатки и освободит нам жилплощадь. Лена, ты чего застыла? Живо давай, Алису в охапку и к маме в хрущёвку. Мне надоело притворяться.
Светлана хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
— Артём, ну не надо так резко... Леночка, вы поймите, сердцу не прикажешь.
Я стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди. Смотрела на них как на кучу строительного мусора, которую завтра вывезут на свалку.
— Артём, ты, кажется, берега попутал, — сказала я тихо. — Квартира моя. Ты здесь никто. Вещи твои в сумках у двери. Забирай свою даму и вон отсюда.
Артём вдруг перестал улыбаться. Он шагнул ко мне, обдав перегаром и дешёвым табаком. Его лицо исказилось.
— Твоя? Ты что, юридически грамотной стала, пока на кране сидела? Мы в браке пять лет! Это всё общее! Я здесь ремонт делал! Я плинтуса прибивал! Попробуй только меня выставить, я через суд у тебя половину оттяпаю и Алису заберу! Ты же «психическая», у тебя работа вредная, высотные работы — справку куплю, что ты неадекватная!
Он кричал, брызгая слюной. Светлана за его спиной согласно кивала, её глаза лихорадочно блестели. Она явно рассчитывала на эту квартиру.
— Ремонт ты делал? — я усмехнулась. — На мои деньги. Чеки на стройматериалы у меня в папке, и все они оплачены моей картой. А ты, Артёмка, за эти пять лет официально проработал от силы год. И то, по моей протекции.
— Молчать! — он замахнулся, явно собираясь ударить. — Ты — ничто! Ты — чернорабочая! Ты без меня сдохнешь под своим краном!
Я не шелохнулась. Когда на тебя летит бетонная плита весом в десять тонн, ты учишься не моргать.
— Ударь, — предложила я. — Под камерой. Я сегодня днём установила видеоняню в гостиной, Алиса просила. Она пишет со звуком, Артём. Прямо в облако. Всё твоё выступление про «дойную корову» и Свету уже там.
Он замер. Рука задрожала и медленно опустилась.
— Ты блефуешь...
— Проверим? — я достала телефон. — Но сначала давай обсудим твою работу. Прямо сейчас.
Я набрала номер Виктора Степановича. Я знала, что он не спит — у него сегодня была ночная приёмка оборудования.
— Виктор Степанович? Извините, что поздно. Это Лена... Да, крановщица. Помните, вы говорили, что если мне что-то понадобится — я могу позвонить? Так вот. Мой муж, Артём... да, из снабжения. Завтра утром он подаст заявление по собственному. Или вы уволите его по статье за те махинации с закупками арматуры, о которых мне сегодня «птичка на хвосте» принесла. У меня есть скрины его переписки со Светой из кадров, они там обсуждают, как ловко они «обходят» тендеры.
Артём побледнел так, что стал прозрачным. Светлана ахнула и вцепилась в его рукав.
— Лена, ты что творишь?! — зашипел он. — Ты меня без куска хлеба оставишь!
— Нет, Артём. Я просто избавляюсь от балласта. Как ты и советовал. Виктор Степанович, вы слышите? Да... Спасибо. До свидания.
Я положила телефон в карман.
— Виктор Степанович сказал, что завтра к восьми утра ждёт вас обоих в своём кабинете. Света, вам тоже лучше собрать вещи. На заводе не любят тех, кто ворует у своих. Особенно у дочерей тех, с кем директор начинал карьеру.
— Леночка, ну зачем так? — Светлана вдруг сменила тон на жалобный, в глазах заблестели фальшивые слёзы. — Мы же женщины, мы должны понимать друг друга... Я не знала, что он так про тебя говорит...
— Вон, — я указала на дверь. — У вас пять минут, пока я не вызвала наряд. Заодно и видео с угрозами им покажу.
Артём стоял, тяжело дыша. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. Без моей квартиры, без зарплаты, с позором уволенный с завода — он превращался в того, кем всегда и был. В пустое место.
— Лена, — он попытался сделать шаг вперёд, его голос стал заискивающим. — Ну погорячились, с кем не бывает? Ты же добрая, ты же Алису любишь... Как она без отца? Давай всё забудем, я эту... я её сейчас выгоню. Света, пошла вон! Слышишь? Лена, я только тебя люблю, это бес попутал...
— Пять минут пошли, Артём, — я посмотрела на часы. — И не смей произносить имя дочери своими грязными губами.
Он понял, что торговаться бесполезно. В его глазах на мгновение вспыхнула ненависть, такая чёрная и концентрированная, что мне на секунду стало страшно. Но потом она сменилась животным страхом.
Он схватил сумки, едва не сбив с ног Светлану, которая всё ещё что-то лепетала. Они вылетели из квартиры так быстро, что я едва успела захлопнуть за ними дверь.
Я прислонилась спиной к дубовому полотну и сползла на пол. Меня трясло. Не от горя — от брезгливости. Словно я только что вычистила застарелый засор в трубе. Грязно, противно, но теперь вода пойдёт легко.
Знаете, что самое удивительное? Тишина. Впервые за пять лет в этой квартире стало тихо. Не гнетуще, как перед бурей, а спокойно. Словно дом вздохнул вместе со мной.
Я прошла на кухню, налила себе стакан воды. Руки почти не дрожали. За окном начинал брезжить рассвет. Небо над Волгой окрашивалось в нежно-розовый цвет. Красиво.
Я знала, что завтра будет тяжело. Будут звонки от Эльзы Павловны, будут разборки на заводе, будет суд. Но это была просто работа. А работу я выполнять умею.
Я посмотрела на свои руки. Мозоли от рычагов, крепкие пальцы. Эти руки выдержат.
Я зашла в комнату к Алисе. Она спала, раскинув руки, спокойная и защищённая. Мой маленький человечек. Теперь над нами не было балласта. Только чистое небо.
Я села в кресло и закрыла глаза на пять минут. Ровно через тринадцать часов после того, как он толкнул меня в ресторане, Артём официально стал никем.
Утро наступило быстро, но оно было другим. Не было того привычного чувства свинцовой тяжести в груди, когда просыпаешься и первым делом думаешь: «В каком он настроении? Начнёт придираться к завтраку или промолчит?»
Я сварила кофе. Себе. Одну чашку. Наслаждалась ароматом, глядя, как солнечный луч ползёт по кухонному столу. Алиса проснулась, вышла сонная, лохматая, потянулась.
— Мам, а папа не придёт? — спросила она, заглядывая в пустую гостиную.
— Нет, зайка. Папа теперь будет жить в другом месте. У нас с тобой начинается новая жизнь. Тихая.
Она не заплакала. Она просто кивнула и пошла чистить зубы. Знаете, я в тот момент поняла: дети всё чувствуют. Она не скучала по нему, она боялась его. И это было самым страшным моим осознанием. Сколько лет я заставляла её жить в страхе, называя это «полной семьёй»?
В восемь утра телефон начал разрываться. Сначала звонила Светлана. Рыдала, умоляла забрать заявление, говорила, что её «волчий билет» погубит. Я заблокировала её без единого слова. Потом посыпались звонки от Эльзы Павловны.
Я подняла трубку на десятый раз.
— Елена! Ты в своём уме?! — голос свекрови звенел от негодования. — Артём приехал ко мне ночью, в одних тапочках, с сумками! Ты разрушила его карьеру! Виктор Степанович выставил его за дверь, даже слушать не стал! Ты понимаешь, что ты сделала? Ему теперь в нашем городе никто руку не подаст!
— Здравствуйте, Эльза Павловна, — я сделала глоток остывшего кофе. — Я просто сделала то, что ваш сын просил. Убрала из его жизни «балласт». А заодно и всё, что этот балласт оплачивал: квартиру, еду, статус и протекцию.
— Ты неблагодарная! — взвизгнула она. — Мы тебя приняли в семью!
— Вы приняли в семью бесплатную рабочую силу и кошелёк, — отрезала я. — Больше этого не будет. Квартира моя, я сегодня же меняю замки. Если Артём ещё раз появится на моём пороге — видео его «подвигов» из ресторана и записи с камеры дома окажутся в полиции. И поверьте, Виктор Степанович позаботится, чтобы дело не замяли.
Я нажала отбой. Руки не дрожали. Наоборот, я чувствовала такую силу, какой не знала в себе годами.
Через два часа я уже была на заводе. Надела свою рабочую робу, затянула волосы под каску. Подошла к своему крану. Мой стальной гигант ждал меня. Я поднялась в кабину.
Сорок метров над землёй. Внизу суетились люди, ездили машины, а здесь — только небо и я. Я взялась за рычаги. Плавно, миллиметр за миллиметром, я подняла огромную бетонную плиту. В этот момент я почувствовала: я могу управлять не только этим краном. Я могу управлять своей жизнью.
В обед ко мне подошла Иришка. Принесла пирожков, сияет как медный таз.
— Ленка! По заводу такие слухи ползут! Говорят, твоего-то «бизнесмена» охранники под белы рученьки вывели? И кадвичку ту, Светку, вместе с ним?
— Было дело, Ир, — я улыбнулась. — Всё, отстрелялась я.
— Ну и молодец! — Иришка обняла меня. — Знаешь, я тебе давно хотела сказать... Ты у нас как та деталь, на которой всё держится. А он был — ржавый гвоздь. Только скрипел и портил всё вокруг.
Развод прошёл на удивление быстро. Артём пытался судиться за квартиру, но мой адвокат — суровая женщина с хваткой бультерьера — быстро охладила его пыл. Документы о дарении до брака и чеки на все крупные покупки, которые я предусмотрительно сохраняла, не оставили ему шансов.
Он пытался давить на «отцовские чувства», но когда Алиса в кабинете психолога честно рассказала, как папа толкал маму и как она боялась его криков, Артём быстро сдулся. Ему ограничили время общения — только в присутствии меня. Знаете, сколько раз он пришёл за полгода? Ни разу.
Оказалось, «любовь к дочери» жила в нём только до тех пор, пока эта дочь была частью его комфортной жизни. Без удобного дивана и моих обедов Алиса стала ему не нужна.
Светлана от него ушла через месяц. Оказалось, без «перспектив» и моей квартиры Артём — не такой уж завидный жених. Он уехал к матери в область. Говорят, теперь работает охранником в местном сельпо и винит во всём «злую бабу», которая испортила ему жизнь. Пусть винит. Мне всё равно.
Прошло полгода.
Я сидела на балконе своей квартиры. Вечерний Волгоград дышал прохладой. Алиса в комнате рисовала — теперь на её рисунках всегда была мама, она сама и много солнца. Папы на бумаге больше не было.
Я получила повышение. Теперь я старший мастер смены. Зарплата выросла, но главное не это. Главное — уважение. Когда я иду по цеху, мужики здороваются за руку, и в их глазах — не жалость к «брошенке», а признание силы.
Недавно в магазине встретила бывшую свекровь. Она выглядела постаревшей, ссутулившейся. Хотела пройти мимо, но я сама кивнула ей.
— Как Артём, Эльза Павловна? — спросила я спокойно.
Она поджала губы, в глазах на мгновение вспыхнула прежняя злоба, но тут же погасла.
— Пьёт он, Лена. Всё тебя вспоминает. Говорит, зря ты так... Мы же семья были.
— Мы были декорацией, Эльза Павловна, — ответила я. — А теперь я живу по-настоящему. Передайте ему: балласт наконец-то сброшен, и корабль пошёл на взлёт.
Я вышла из магазина с лёгким сердцем.
Знаете, мои дорогие, что я поняла за это время? Терпеть — это не подвиг. Это медленное самоубийство. Мы часто боимся остаться одни, боимся, что не справимся, что «детям нужен отец». Но детям прежде всего нужна счастливая и живая мать.
Я больше не боюсь высоты. Ни на работе, ни в жизни. Потому что теперь я знаю: под ногами у меня — твёрдая почва, которую я создала сама.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня! Как бы вы поступили на месте Елены? Стоило ли прощать ради ребенка или она всё сделала правильно?
