Дождь за окном не просто шел — он методично и беспощадно бил в стекла их просторной квартиры на девятнадцатом этаже, словно пытался прорваться внутрь и смыть ту фальшивую безупречность, которой Елена так дорожила. В гостиной пахло дорогим кофе и едва уловимым, терпким ароматом лекарственных капель — запахом, который теперь стал постоянным спутником их семейной жизни.
Елена стояла у окна, обнимая себя за плечи. В отражении стекла она видела женщину, которой когда-то завидовали все подруги: ухоженная, в кашемировом костюме цвета слоновой кости, с безупречной укладкой. Но глаза... глаза на этом бледном лице казались чужими. В них застыла усталость, которую не под силу было скрыть ни одному консилеру.
— Она снова отказалась от ужина, Вадим, — тихо произнесла Елена, не оборачиваясь. — Я приготовила ту диетическую индейку, которую советовал врач. Она даже не прикоснулась. Сказала, что от запаха моей готовки у неё поднимается давление.
Сзади послышался тяжелый вздох, за которым последовал скрип кожаного кресла. Вадим, её муж, человек, которого она когда-то считала своей скалой и убежищем, даже не оторвал взгляда от экрана ноутбука.
— Лена, не начинай. У неё был тяжелый день. Она плохо спала ночью из-за болей в суставах.
— Тяжелый день? — Елена резко развернулась. Её голос дрогнул, но она сдержалась. — Она весь день смотрела свои сериалы и трижды звонила тебе в офис, чтобы пожаловаться на то, что я слишком громко пользуюсь пылесосом. Вадим, я работаю удаленно, мне нужно сдавать проекты, но я превратилась в прислугу и сиделку. Мы не были в ресторане три месяца. Мы даже в спальне шепчемся, потому что «маме нужен покой».
Вадим наконец закрыл крышку ноутбука. Его лицо, когда-то полное нежности к ней, теперь застыло в маске раздраженного терпения. Он поднялся, медленно подошел к бару и плеснул себе виски.
— Она моя мать, Лена. Единственный человек, который был со мной всегда, до того как появилась ты. У неё больное сердце, и она не может жить одна в той старой квартире.
— Она не «больная», Вадим. Она просто манипулирует нами. Вчера, когда ты задержался, я видела, как она вполне бодро танцевала под музыку в своей комнате, пока думала, что я в душе. А как только услышала звук открывающейся двери — тут же схватилась за сердце и повалилась на софу.
Вадим с грохотом поставил стакан на мраморную столешницу. В его глазах вспыхнул опасный огонек, который Елена видела всё чаще в последние недели.
— Как ты можешь быть такой черствой? — его голос понизился до зловещего рокота. — Ты ревнуешь меня к пожилой женщине? К собственной свекрови? Она отдала мне всё, Лена. А теперь, когда ей нужна помощь, ты считаешь минуты, проведенные ею в нашем доме?
— Я считаю не минуты, Вадим. Я считаю осколки нашей жизни. От нас ничего не осталось. Есть только твоё чувство вины и её капризы.
Вадим сделал шаг к ней, сокращая расстояние, но не для того, чтобы обнять. Он навис над ней, источая холод и запах дорогого алкоголя.
— Она моя мать, а ты жена, — проворчал он, чеканя каждое слово. — Это твоя обязанность — быть со мной и в горе, и в радости, в болезни и здравии. И это включает в себя заботу о моей семье. Если ты не готова разделить со мной эту ношу, значит, грош цена всем твоим клятвам у алтаря.
Слова ударили её сильнее, чем если бы он замахнулся. Елена почувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось. Тот самый «фундамент», на котором она строила их семилетний брак, оказался песочным.
— Обязанность? — прошептала она. — То есть любовь теперь измеряется количеством вымытых за твоей матерью тарелок и моим молчанием?
— Любовь — это жертвенность, Елена. Но тебе, видимо, это понятие незнакомо. Ты слишком привыкла к комфорту и тому, что мир вращается вокруг твоих желаний.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив её в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов. Елена опустилась на диван. В голове набатом стучали его слова: «Твоя обязанность».
В этот момент дверь гостевой комнаты, где поселилась Тамара Павловна, приоткрылась. На пороге появилась сухопарая женщина в шелковом халате. Её лицо, минуту назад, вероятно, выражавшее полное страдание, сейчас было спокойным и даже торжествующим. Она не видела Елену в тени дивана, или делала вид, что не видит.
Тамара Павловна подошла к зеркалу в прихожей, поправила седые, идеально уложенные волосы и едва заметно улыбнулась своему отражению. Она слышала всё. Каждое слово.
— Леночка, ты еще не спишь? — голос свекрови внезапно стал слабым и дребезжащим, стоило ей заметить силуэт невестки. — Ох, что-то мне совсем нехорошо... Позови Вадима, пусть накапает мне лекарство. У меня так колет в груди после вашего разговора... Вы так громко спорили, у меня голова разболелась.
Елена смотрела на неё и видела перед собой не немощную старушку, а расчетливого игрока, который только что выиграл крупную партию.
— Вадим ушел в кабинет, Тамара Павловна. Он занят. Я сама налью вам капли, — Елена поднялась, чувствуя странную, ледяную решимость.
— Нет-нет, детка, не утруждайся. Ты и так сегодня «устала» от пылесоса, — в голосе свекрови проскользнула ядовитая усмешка, скрытая под маской заботы. — Я подожду сына. Он единственный, кто понимает, как мне тяжело.
Тамара Павловна медленно, картинно прихрамывая, направилась к кабинету Вадима. Елена осталась стоять посреди гостиной. Она поняла, что эта ночь станет поворотной. В горе и в радости... Но была ли здесь еще радость? И чья это была болезнь — сердца Тамары Павловны или их брака, пораженного вирусом созависимости?
Елена подошла к комоду, открыла ящик и нащупала под кипой документов свой паспорт. В голове зрел план, который еще вчера показался бы ей безумием. Она вспомнила о старом ключе, который лежал в её сумочке — ключе от небольшой студии, оставшейся от бабушки, которую она так и не решилась продать, несмотря на настояния Вадима.
«Обязанность, — повторила она про себя. — Моя главная обязанность — не дать себе утонуть».
Она услышала из кабинета приглушенный смех Вадима и ласковый голос Тамары Павловны. Они пили чай. Они были семьей. А она? Она была лишь декорацией, обязанной обеспечивать их комфорт.
Елена бесшумно прошла в спальню и достала небольшой чемодан.
Звук застегивающейся молнии на чемодане прозвучал в тишине спальни как выстрел. Елена замерла, прислушиваясь. В коридоре было тихо, лишь глухо бубнил телевизор в комнате свекрови — Тамара Павловна любила засыпать под бесконечные ток-шоу, где люди кричали друг на друга, деля наследство или сомнительное отцовство. Как символично, подумала Елена.
Она бросала в сумку только самое необходимое. Смену белья, любимый свитер, в котором чувствовала себя защищенной, ноутбук и документы. Глядя на ряды своих шелковых платьев и туфель на шпильках, купленных для выходов в свет с «успешным мужем», она поняла, что всё это — лишь костюмы для роли, которую она больше не в силах играть.
Её пальцы коснулись бархатной коробочки на туалетном столике. Там лежало кольцо с крупным сапфиром — подарок Вадима на их пятилетие. Тогда ей казалось, что это символ вечности. Теперь же синий камень напоминал холодный, застывший глаз, наблюдающий за её падением. Она оставила его на месте.
«В горе и в радости...» — снова всплыли в голове его слова. Елена усмехнулась. Вадим всегда умел использовать высокие смыслы для оправдания самого низкого эгоизма.
Она вышла из спальни, стараясь не скрипеть паркетом. Чтобы уйти, ей нужно было забрать ключи от машины, которые остались в прихожей, прямо напротив кабинета Вадима. Проходя мимо полуоткрытой двери кухни, она внезапно остановилась.
— ...она просто не понимает, Вадик. Она молодая, здоровая, а я? Я доживаю свой век в чужих углах, — голос Тамары Павловны, только что «умиравшей» от сердечного приступа, звучал бодро и даже с некоторой сталью.
— Мам, это и её дом тоже, — голос Вадима был тихим, но в нем не было той защиты, на которую Елена втайне надеялась.
— Был её, станет общим, если ты будешь умнее, — отрезала свекровь. Слышно было, как зазвенела чайная ложечка о фарфор. — Ты же видел документы? Та квартира, которую ей оставила бабка... Она стоит целое состояние. Если она её продаст, мы сможем закрыть твои долги в бизнесе и купить тот дом в пригороде, о котором ты мечтал. Тебе не придется больше пахать по четырнадцать часов.
Елена похолодела. Её дыхание перехватило. Долги? Какой бизнес? Вадим говорил, что его фирма процветает, что новый контракт принесет им огромные дивиденды.
— Мама, Лена не хочет её продавать. Она говорит, это её единственная память о семье.
— Память — это прекрасно, но живым нужно на что-то жить, — в голосе Тамары Павловны послышалась змеиная ласка. — Ты должен надавить на неё. Скажи, что это ради нашего общего будущего. Что я серьезно больна и мне нужен загородный воздух. Она мягкая, она любит тебя. Поплачься ей, в конце концов. Ты же мой сын, ты умеешь убеждать. А если будет артачиться... ну, ты знаешь, что делать. Жена должна быть послушной. Иначе зачем она вообще нужна?
Елена прижалась спиной к холодной стене коридора. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди. Вся эта сцена с болезнью, всё это давление — всё было тщательно спланированным спектаклем. Целью была не забота о матери, а её, Елены, наследство. Её крошечный островок свободы, который она берегла как зеницу ока.
— Ладно, мам. Я поговорю с ней завтра. Сегодня она на взводе.
— Вот и молодец. И не забудь: врач сказал, что моё «состояние» требует дорогостоящего лечения. Пусть привыкает к мысли, что деньги нужны сейчас.
Елена почувствовала тошноту. Человек, с которым она делила постель, с которым планировала детей, обсуждал её как ресурс, как дойную корову, которую нужно правильно «обработать».
Она двинулась к выходу, но тут на тумбочке в прихожей завибрировал телефон Вадима. Он оставил его там, когда пошел на кухню за чаем. Экран вспыхнул, освещая темноту коридора.
На экране высветилось имя: «Марина. Нотариус». И сообщение, которое успела прочитать Елена: «Вадим, черновик договора дарения готов. Если завтра подпишете у жены доверенность, к вечеру всё оформим. Жду подтверждения».
Мир вокруг Елены на мгновение поплыл. Договор дарения? Они уже подготовили документы на её квартиру? Без её ведома?
В этот момент шаги на кухне стихли. Вадим направлялся в прихожую. Елена поняла, что если она сейчас не уйдет, то окажется запертой в этой ловушке навсегда. Она схватила ключи, накинула пальто прямо на домашний костюм и, не обуваясь, в одних носках, выскользнула за тяжелую дубовую дверь.
Она бежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Дыхание обжигало легкие. Выскочив на улицу, она почувствовала кожей холодный ночной воздух и капли дождя. Машина стояла на парковке, блестя мокрыми боками под светом фонарей.
Сев за руль, она заперла двери и только тогда позволила себе зарыдать. Это были не слезы боли, а слезы ярости и прозрения. Она была для них проектом. Вложением.
Она завела мотор, когда увидела, как в окнах их квартиры на девятнадцатом этаже зажегся свет в прихожей. Вадим, должно быть, вышел и обнаружил её отсутствие. Через секунду её телефон начал разрываться от звонков.
Вадим.
Вадим.
Вадим.
Она не ответила. Она выехала с парковки, чувствуя, как дрожат руки. Ей нужно было доехать до той самой студии — старой, с облупившейся краской на дверях, но принадлежащей только ей.
Когда она была уже на полпути, на телефон пришло еще одно сообщение. Но не от Вадима. Номер был незнакомым.
«Елена, я знаю, что вы ушли. Не возвращайтесь. Вадим не тот, за кого себя выдает. Завтра в 10 утра жду вас в кафе "Орион". Нам нужно поговорить о вашей матери. Настоящей матери».
Елена резко нажала на тормоз, и машину занесло на скользкой дороге. Её мать умерла двенадцать лет назад. Она сама была на похоронах. Она сама видела гроб.
Кто этот человек? И что он может знать о её прошлом, которое, как ей казалось, было давно похоронено под слоем горя и времени?
Старая студия встретила Елену запахом застывшего времени — смесью пыли, сухих трав и старой бумаги. Здесь, среди выцветших обоев в мелкий цветочек и мебели, накрытой простынями, она впервые за долгие годы почувствовала себя в безопасности. Здесь не было камер видеонаблюдения, которые Вадим установил «ради её спокойствия», не было тяжелого взгляда Тамары Павловны, не было удушающего аромата лекарств.
Елена не включала свет. Она сидела на полу, прислонившись спиной к старой чугунной батарее, и смотрела, как свет фар проезжающих машин чертит на потолке длинные, призрачные полосы. Телефон в кармане вибрировал, не переставая. Вадим сменил тактику: от гневных тирад он перешел к мольбам.
«Лена, вернись, я схожу с ума. Маме плохо, она плачет, думает, что это она виновата. Прости мои слова, я был на взводе из-за работы. Давай просто поговорим».
Она заблокировала его номер. Рука дрожала, но сердце оставалось холодным. «Она думает, что она виновата», — повторила Елена про себя. Какая ирония. Тамара Павловна не просто знала, что виновата — она упивалась своей властью над их жизнями. Но сообщение о «настоящей матери» не давало Елене дышать.
Всю ночь она пролежала на узкой тахте, завернувшись в старый плед. Перед глазами стояли похороны. Серый ноябрь, мелкий дождь, закрытый гроб. Ей тогда было восемнадцать. Мама сгорела от скоротечной болезни за месяц — так, по крайней мере, ей сказали врачи в той частной клинике, которую оплачивали «друзья семьи». Теперь, сквозь призму предательства Вадима, всё прошлое начало казаться зыбким, словно декорации в дешевом театре.
Кафе «Орион» находилось в старом районе города, где дома стояли так близко друг к другу, что казалось, они шепчутся о тайнах своих жильцов. Елена пришла на пятнадцать минут раньше. Она выбрала столик в самом углу, подальше от панорамных окон.
Ровно в десять дверь скрипнула, впуская порцию холодного воздуха. В зал вошел мужчина — немолодой, в поношенном, но чистом пальто, с лицом, испещренным морщинами, которые обычно оставляет не возраст, а долгие раздумья. Он огляделся и, заметив Елену, направился прямо к ней.
— Вы пунктуальны. Вся в Анну, — произнес он вместо приветствия, присаживаясь напротив.
Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Анна — так звали её мать.
— Кто вы? — её голос звучал хрипло. — И что это за жестокая шутка про мою мать? Она умерла двенадцать лет назад.
Мужчина достал из внутреннего кармана старый, потертый конверт и положил его на стол.
— Меня зовут Михаил. Я был юристом вашей матери. И я тот человек, который совершил самую большую ошибку в жизни, согласившись на «план спасения», предложенный вашим отчимом и его... — он запнулся, — деловыми партнерами.
Елена не прикоснулась к конверту.
— Мой отчим умер через год после мамы.
— Умер, — подтвердил Михаил. — Но его долги и его связи остались. Елена, ваша мать не умерла в той клинике. Её признали недееспособной и перевели в закрытый пансионат в другом регионе. Под чужим именем.
Мир вокруг Елены на мгновение замер. Звуки кафе — звон чашек, приглушенный смех за соседним столиком — превратились в белый шум.
— Зачем? — выдохнула она.
— Деньги, Елена. Огромное наследство вашего деда, которое Анна отказалась делить с мужем-игроком. По документам она мертва, чтобы наследство перешло к вам, а через вас — к вашему опекуну. Но возникла заминка: по условиям завещания, вы вступаете в полные права только в тридцать лет или в случае выхода замуж за «достойного человека», одобренного советом попечителей.
— Достойного человека... — Елена горько усмехнулась. — Вадима.
— Именно. Вадим — племянник одного из тех самых «деловых партнеров» вашего отчима. Его брак с вами не был случайностью. Это была многолетняя инвестиция. Тамара Павловна — не просто его мать. Она бывшая медсестра той самой клиники, которая помогала фальсифицировать документы о смерти Анны.
Елена почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Каждый поцелуй Вадима, каждое его «люблю», каждая претензия и требование долга — всё это было частью бизнес-плана. Она была всего лишь сейфом, к которому они подбирали код.
— Почему вы говорите мне это сейчас? — спросила она, глядя Михаилу в глаза.
— Потому что через неделю вам исполняется тридцать. И потому что ваша мать... она жива, Елена. Но она действительно больна сейчас. Не той выдуманной болезнью, которой бравирует ваша свекровь, а тоской и годами изоляции. Я старею, мне недолго осталось, и я не хочу идти в могилу с этим грузом.
Михаил пододвинул конверт ближе.
— Здесь адрес пансионата. И копии настоящих медицинских карт. Вадим и его мать уже подготовили доверенность, которую вы должны были подписать. Как только деньги перейдут к ним, вы им станете не нужны. Совсем.
Елена медленно взяла конверт. Её пальцы больше не дрожали. На смену страху пришла ледяная, кристально чистая ярость. Она вспомнила вчерашние слова Вадима: «Это твоя обязанность — быть со мной и в горе, и в радости». Он знал. Он всё это время знал, что её мать гниет в застенках пансионата, пока он тратит её будущие деньги и поучает её морали.
— Что мне делать? — спросила она.
— У вас мало времени. Как только они поймут, что вы не просто «капризничаете», а что-то узнали, они перейдут к агрессии. У Вадима огромные долги, он в отчаянии. А отчаявшиеся люди опасны.
В этот момент телефон Елены снова ожил. На этот раз это было не сообщение. Это было видео.
Она нажала «play». На экране была её старая студия. Камера дрожала — её держал Вадим. Он стоял посреди комнаты, в которой она провела эту ночь.
— Леночка, я знаю, что ты здесь была, — его голос на видео звучал жутко, в нем не осталось и следа нежности. — Ты забыла здесь свой дневник. И ключи от бабушкиной квартиры. Знаешь, мама очень расстроилась, когда проснулась и не нашла тебя. У неё случился настоящий приступ. Мы сейчас едем к тебе, милая. Не запирай дверь. Мы же семья. Мы должны быть вместе... в болезни и в здравии.
Елена вскочила со стула.
— Он знает, где я!
— Уходите через черный ход, — быстро сказал Михаил. — Моя машина за углом. Я отвезу вас к нотариусу, которому можно доверять. Нам нужно отозвать все возможные права доступа до того, как они наложат лапу на счета.
Они вышли из кафе в серую хмарь города. Елена садилась в машину, когда увидела черный внедорожник Вадима, с визгом тормозов разворачивающийся через двойную сплошную. Он увидел её.
Гонка началась. Но теперь Елена бежала не от проблем — она бежала навстречу правде. В её сумочке лежал адрес матери, а в сердце горел огонь, который не под силу было погасить ни дождю, ни лжи.
— В горе и в радости, Вадим, — прошептала она, глядя в зеркало заднего вида на удаляющуюся машину мужа. — Но теперь горе будет только твоим.
Они ехали по шоссе, и Елена лихорадочно соображала. Она вспомнила, что в её «обязанности» жены входило ведение домашней бухгалтерии, и Вадим, в своей самоуверенности, дал ей доступ к своим старым архивам. Там, среди сотен файлов, она когда-то видела странные платежи в адрес некоего «Медицинского центра "Надежда"». Тогда он сказал, что это благотворительность.
— Михаил, — обратилась она к юристу. — Пансионат называется "Надежда"?
— Да. Откуда вы знаете?
— У меня есть доказательства его платежей. Он годами оплачивал тюрьму для моей матери из моих же денег, которые выделялись мне как сироте из фонда деда.
Она открыла ноутбук прямо в машине. Её пальцы летали по клавишам. Она не просто собиралась уйти. Она собиралась уничтожить всё, что он строил на её костях.
Внезапно мощный удар сотряс машину. Внедорожник Вадима притер их к обочине, пытаясь столкнуть в кювет. Елена увидела лицо мужа через стекло — перекошенное от злости, лишенное всякой человечности. В этот момент она поняла: он не остановится ни перед чем. Для него она не была женой. Она была последним шансом не сесть в тюрьму за растраты.
Рев мотора внедорожника заглушал шум дождя, превращаясь в стон раненого зверя. Вадим шел на таран, его глаза, видимые в зеркале бокового вида, горели безумием человека, который теряет не любимую женщину, а последний золотой слиток.
— Он не остановится! — крикнул Михаил, вцепляясь в руль. — Елена, блокируйте счета! Сейчас же!
Елена, прижав ноутбук к коленям, лихорадочно вводила коды. Пальцы не слушались, путаясь в клавишах. Она вошла в общую банковскую систему, где числились их «семейные» накопления — те самые деньги, что годами стекались туда из трастового фонда её деда.
Очередной удар в задний бампер заставил машину вильнуть. Ноутбук едва не вылетел из рук.
— Еще немного... — прошептала она.
Вадим поравнялся с ними, опуская стекло. Его лицо было багровым, галстук развязан.
— Остановись, дура! — орал он. — Ты всё погубишь! Мы семья! У тебя есть обязанности!
— Обязанность защищать свою мать, Вадим! — выкрикнула она в ответ, хотя он вряд ли мог её услышать за воем ветра. — Настоящую мать!
Елена нажала «Enter». На экране высветилось подтверждение: «Доступ заблокирован. Подозрение на мошеннические действия». В ту же секунду она отправила заранее подготовленное письмо в службу безопасности фонда и копию в полицию.
Внедорожник Вадима резко дернулся. Его телефон, закрепленный на панели, вспыхнул — вероятно, пришло уведомление об аннулировании всех карт. Он на мгновение потерял управление, и этого хватило Михаилу, чтобы резко свернуть на узкую проселочную дорогу, скрытую густыми зарослями мокрой хвои. Тяжелый джип проскочил мимо, не успев затормозить на скользком асфальте.
Пансионат «Надежда» не был похож на застенок. Это было красивое здание в викторианском стиле, окруженное высоким забором и идеально подстриженным газоном. Тишина здесь казалась оглушительной.
— У нас мало времени, — Михаил заглушил мотор. — Охрана набрана из людей, которым Вадим платит лично. Но сейчас, когда его счета заморожены, их верность пошатнется.
Они вышли из машины. Елена чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Двенадцать лет. Она двенадцать лет жила с дырой в сердце, оплакивая ту, что была заперта за этими белыми стенами.
На ресепшене их встретила медсестра с холодным, ничего не выражающим лицом.
— Посещения только по согласованию с опекуном, господином Вадимом...
— Я — Елена Берг, — Елена положила на стойку свой паспорт и копию медицинских документов, которые ей передал Михаил. — И я отзываю право опеки. Вот уведомление от адвоката и постановление о начале проверки законности содержания Анны Берг в вашем учреждении. Если вы меня сейчас не пропустите, через десять минут здесь будет ОМОН.
Она блефовала про ОМОН, но в её голосе было столько ледяной решимости, что медсестра побледнела. Она посмотрела на Михаила — старого юриста, которого знала много лет, и медленно опустила голову.
— Третий этаж. Комната 304.
Елена не бежала — она летела по лестнице. Каждый пролет казался бесконечным. 301... 302... 304.
Она замерла перед белой дверью. Рука зависла над ручкой. А что, если мама её не узнает? Что, если годы лекарств и изоляции стерли её личность?
Она толкнула дверь.
Комната была залита мягким светом. У окна, в кресле-качалке, сидела женщина. Её волосы были белыми, как снег, а руки, лежавшие на коленях, казались почти прозрачными. Она смотрела на сад, на дождь, на серое небо.
— Мама? — голос Елены сорвался на шепот.
Женщина медленно повернула голову. Её глаза — такие же серые, как у Елены — расширились. В них не было безумия. В них была бесконечная, вековая печаль, которая вдруг начала сменяться узнаванием.
— Леночка? — голос Анны был тихим, как шелест сухой листвы. — Мой маленький воробушек... Неужели это ты? Или это снова сон?
Елена бросилась к ней, опускаясь на колени, зарываясь лицом в её худые ладони. Они пахли лавандой и чем-то неуловимо родным. В этот момент двенадцать лет лжи, боли и одиночества просто испарились.
— Я здесь, мама. Я здесь. Я заберу тебя.
— Тебе нельзя здесь быть, — Анна испуганно оглянулась на дверь. — Они... они скажут ему. Вадим... он злой человек, Лена. Он приходил ко мне. Говорил, что ты не хочешь меня видеть, что ты считаешь меня сумасшедшей...
— Он лгал, мама. Он лгал нам обеим.
Скрип двери заставил их обеих вздрогнуть. На пороге стоял Вадим. Он был без пальто, рубашка прилипла к телу от дождя, волосы всклокочены. За его спиной маячила фигура Тамары Павловны. Свекровь больше не изображала умирающую — её лицо было искажено маской ярости, губы плотно сжаты.
— Какая трогательная сцена, — прошипела Тамара Павловна, проходя в комнату. — Семейное воссоединение.
— Пошла вон, — коротко бросила Елена, не поднимаясь с колен, но закрывая собой мать.
— Лена, послушай меня, — Вадим сделал шаг вперед, его голос дрожал. — Мы можем всё исправить. Да, я совершил ошибки. Но я делал это ради нас! Бизнес рушился, я не мог допустить, чтобы мы остались нищими. Я заботился о твоей матери, она была под присмотром лучших врачей...
— Врачей, которые кололи ей психотропные, чтобы она не могла заявить о себе? — Елена поднялась. Она была выше его — не ростом, а той внутренней силой, которая теперь наполняла её до краев. — Ты использовал её как заложницу. Ты использовал меня как кошелек.
— Ты моя жена! — Вадим вдруг сорвался на крик, ударив кулаком по стене. — Ты обязана помогать мне! Мы в одной лодке! Если я пойду на дно, ты пойдешь со мной! Я обвиню тебя в соучастии! Скажу, что ты всё знала!
— Доказательства в моем ноутбуке говорят об обратном, — спокойно ответила Елена. — Там зафиксированы все твои переводы со счетов фонда, твои переписки с нотариусом и этой... «больной» женщиной.
Тамара Павловна вдруг рванулась к Елене, замахнувшись своей тяжелой сумкой.
— Тварь неблагодарная! Мы дали тебе статус! Мы дали тебе имя! Кем бы ты была без Вадима? Нищей сироткой!
Но её руку перехватил Михаил, который вошел в комнату следом. За его спиной в коридоре показались двое мужчин в форме охранников, но теперь они не подчинялись Вадиму.
— Господин Вадим, — тихо сказал Михаил. — Ваши полномочия здесь окончены. И ваши счета тоже. Полиция уже ждет вас у ворот пансионата. Я бы советовал вам не усугублять свое положение сопротивлением.
Вадим опустил руки. Вся его спесь, вся его напыщенная мужественность осыпались, как штукатурка со старого дома. Перед Еленой стоял жалкий, напуганный человек, который всю жизнь паразитировал на других.
— Лена... — жалобно позвал он. — Леночка, умоляю... Мама действительно больна, у неё сердце...
— У неё нет сердца, Вадим, — отрезала Елена. — Как и у тебя. Мой долг перед тобой окончен. А мой долг перед собой и матерью только начинается.
Эпилог
Прошел год.
Майское солнце заливало террасу небольшого дома на берегу озера. Елена сидела в плетеном кресле, просматривая эскизы для своего нового проекта. Теперь она не просто работала удаленно — она открыла собственную студию дизайна, и её дела шли в гору.
Из дома вышла Анна. Она заметно поправилась, в волосах всё еще была седина, но в глазах появился блеск и интерес к жизни. Она несла поднос с домашним лимонадом.
— Леночка, ты слишком много работаешь, — улыбнулась она. — Помнишь, что говорил врач? Больше отдыха и свежего воздуха.
— Помню, мам. Еще пять минут, и закончу.
Елена взяла стакан и посмотрела на свое отражение в стекле. На её руке больше не было сапфира. Теперь там красовалось изящное кольцо из простого серебра — подарок самой себе в день развода.
Вадим и его мать получили по заслугам. Судебный процесс был долгим и громким, но Елена довела его до конца. Вадим получил срок за мошенничество и незаконное лишение свободы, а Тамара Павловна, лишившись всех денег и влияния, была отправлена в социальный дом престарелых — тот самый, который она так презирала. Там она действительно начала жаловаться на сердце, но теперь ей верили только санитары, привыкшие к капризам стариков.
Елена закрыла ноутбук и вдохнула полной грудью. Она больше не была «обязана» быть в горе с теми, кто это горе создавал. Она выбрала радость. Она выбрала правду.
— Знаешь, мама, — сказала она, глядя на закат. — В горе и в радости... Эти слова имеют смысл только тогда, когда рядом — Человек. А не маска.
Анна приобняла дочь за плечи. Над озером разливался покой. Жизнь, которая когда-то казалась Елене хрупким стеклом, оказалась крепким алмазом. И теперь этот алмаз сиял чистым, ровным светом, который больше никто не мог притушить.
