Анатолий Иванович не любил слово «одиночество». Он предпочитал «простор». Простор старого кордона «Глухая Падь», где он был и лесником, и сторожем, и единственным постоянным обитателем на двадцать километров вокруг. После того как сын, закончив институт, остался в городе, а жена, не вынеся тишины и медленного угасания в глуши, уехала вслед за ним, Анатолий остался один на один с лесом. И лес стал его семьей, языком, дыханием. Он знал каждую тропу, каждую характерную сосну, каждый ручей. Его домом была бревенчатая изба с печкой, а жизнью — бесконечный, тихий диалог с чащей.
Однажды в конце мая, после сильного ночного ливня с грозой, он пошёл проверять отдалённый квартал. Воздух пах сырой хвоей и землёй. И вдруг этот свежий запах перебил другой — едкий, горький, тревожный. Запах гари. Но не костра — чего-то химического, синтетического. Анатолий, насторожившись, свернул с тропы в сторону оврага.
Картина, открывшаяся ему, заставила сжаться сердце, привычное к лесным невзгодам. На дне оврага, у огромной вывороченной бурей ели, догорала и чадила куча мусора — пластиковые канистры, обрывки тента, какая-то синтетическая обшивка. Видимо, какие-то «гости» на внедорожнике решили избавиться от хлама, подожгли и уехали, не убедившись, что огонь потушен. Дождь справился с открытым пламенем, но едкий смог стоял столбом. И прямо у подножия этой чёрной, дымящейся кучи, в корнях ели, зияло входное отверстие лисьей норы. Вход был частично завален осыпавшейся от жара землёй.
Анатолий подошёл ближе. Запах гари был невыносимым. И тогда он услышал — не писк, а тихий, отчаянный, надрывный скребущий звук из-под земли. Без раздумий он бросил рюкзак, взял складную лопату и начал осторожно, чтобы не обрушить свод, раскапывать вход. Земля была горячей. Через несколько минут он расширил проход и заглянул внутрь, прикрыв рот и нос платком.
В глубине норы, в дымном мраке, копошились три комочка. Лисята. Очень маленькие, слепые ещё, должно быть. Они тыкались мордочками в земляную стенку, пытались ползти, слабо пищали. Никакой взрослой лисы рядом не было. Скорее всего, мать, испугавшись пожара и дыма, бросила выводок, спасаясь сама. Или… Анатолий не стал додумывать. Он аккуратно, один за другим, вытащил лисят. Они были теплыми, дрожащими, пахли молоком, дымом и страхом. Двое рыженьких, ярких, а третий — более тёмный, с проседью, будто припорошенный пеплом.
«Совсем дурак, Анатолий, — сказал он себе вслух, укладывая их в снятую футболку. — Куда тебе?» Но руки уже сами несли этот трясущийся, пищащий свёрток к груди. Оставить их значило подписать смертный приговор. Они бы не выжили и нескольких часов без матери в остывающей, пропахшей ядом норе.
Так в его избе появились трое. Первые дни были тяжелыми. Он пытался кормить их разведённым в пипетке сгущённым молоком, но они отказывались, слабели. В отчаянии Анатолий на вездеходе умчался за сто километров в райцентр, в ветаптеку, и, краснея, объяснил ситуацию молодой девушке-провизору. Та, широко раскрыв глаза, продала ему заменитель сучьего молока и шпр..ц без иглы. Это сработало. Лисята, почуяв правильный запах, начали жадно сосать резиновый наконечник.
Он назвал их, почти не думая: Рыжик, Уголёк (того, самого тёмного) и Сестричка (хотя он не был уверен в поле, но один из лисят был сильно мельче и тише). Они жили в коробке у печки, и весь ритм жизни Анатолия подчинился их голодному писку. Ночные кормления, постоянная стирка тряпочек, возня. Он разговаривал с ними, ворчал: «Ну что, разбойники? Опять есть хотите? Вам только пожрать да поспать».
Но по мере того как лисята открывали глаза (сначала мутно-голубые, потом — налитые умным янтарём), росли и крепли, в доме поселилось не просто хозяйство. Поселилась жизнь. Дикая, неукротимая, любопытная. Сначала они исследовали коробку, потом — пол вокруг неё, потом — всю избу. Они гонялись за солнечными зайчиками, нападали на его неуклюжие валенки, воровали и прятали носки. Рыжик был заводилой и наглецом, Уголёк — вдумчивым исследователем, а Сестричка — осторожной, но невероятно ласковой, любившей заснуть у него на коленях, свернувшись калачиком.
Анатолий знал, что так нельзя. Они не должны были привыкнуть к человеку. Он построил для них просторный вольер во дворе, стал приносить туда живую добычу — мышей чтобы учились охотиться. Выпускал их на прогулки под присмотром. Они дичали на глазах. Стали осторожнее, ловчее, перестали заходить в избу. Это радовало и… щемило сердце. Он привык к их возне.
Однажды осенью, придя в вольер, он не обнаружил там Уголька. Зато под бревном, служившим крышей, была откопана аккуратная лазейка. Рыжик и Сестричка смотрели на него виновато. «Ну что ж, — подумал Анатолий с горькой гордостью. — Первый ушёл. Правильно». Через неделю исчез Рыжик. А ещё через несколько дней не стало и Сестрички. Вольер опустел. Они возвратились в родной лес.
Тишина в избе снова стала абсолютной. Но теперь она была другой. Она была наполнена памятью об их топоте, писке, о доверчивом взгляде янтарных глаз. Анатолий ловил себя на том, что ищет их взглядом на опушке, прислушивается к ночным звукам. Иногда ему казалось, что он видит мелькнувшую в чаще рыжую тень. Но это могло быть воображение.
Прошла зима. Наступила ранняя, грязная весна. Анатолий, проверяя границу заповедной зоны, споткнулся на скользком склоне оврага. Резкая, жгучая боль в груди сдавила так, что он не смог вдохнуть. Сердце, пошатнувшееся после фронтовой контузии (он даже самому себе в этом не признавался), дало о себе знать здесь, в десяти километрах от кордона, в самой глуши, где не ловилась даже рация.
Он осел на сырую землю, прислонившись к берёзе. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Никто не знает его маршрута. Никто не придёт. Вот так и закончится — тихо, глупо, как подкошенный гриб. Он пытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Темнота начала наползать по краям зрения.
И тут он увидел их. Сначала одного. Из-за куста ольхи вышел взрослый, крупный лис с тёмной, почти чёрной шерстью на спине. Он остановился в двадцати шагах, устремив на человека непостижимо умный, изучающий взгляд. Это был Уголёк. Анатолий узнал бы его из тысячи — тот же вдумчивый, пронзительный взгляд.
Лис не подошёл. Он сел на задние лапы, поднял морду к небу и издал звук. Не лай, не вой. Короткий, отрывистый, высокий крик, похожий на тревожный птичий щебет, но гораздо сильнее и резче. Эхо разнесло его по лесу.
И из чащи, справа и слева, появились ещё двое. Рыжик, ставший мощным, ярко-огненным зверем с белым кончиком хвоста. И Сестричка — изящная, стройная, с шерстью цвета осенней листвы. Они встали полукругом, не приближаясь, будто охраняя периметр.
Анатолий, теряя сознание, смотрел на них сквозь пелену. Это был сон. Галлюцинация умирающего мозга.
Рыжик, тот самый наглец, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл совсем близко, обнюхал сапог Анатолия, ткнулся холодным, влажным носом в его неподвижную руку. И снова отскочил. Затем все трое, переглянувшись, разом развернулись и скрылись в лесу.
«Ушли, — с горькой облегчностью подумал Анатолий. — Как и должно быть. Дикие звери».
Но через полчаса, которые показались вечностью, он услышал не лесные звуки. Услышал голоса. Человеческие. И лай собак. Из чащи, ведомые двумя своими лайками, вышли браконьеры — местные опустившиеся мужики, промышлявшие вне сезона. Они шли по следу кабана и наткнулись сначала на странно ведущих себя лисиц, которые не убегали, а, словно дразня, кружили неподалёку, а потом и на самого Анатолия.
Увидев лесника в таком состоянии, их лица вытянулись. Браконьерство — одно дело. А см..рть человека — совсем другое.
– Толик! Да ты чего? – один из них, Василий, в прошлом ещё тот грешник, но не лишённый человечности, бросился к нему.
Они кое-как соорудили носилки из плащ-палаток и веток и понесли его к своему снегоходу «Буран», стоявшему на дальней лесной дороге. Весь путь один из них твердил, качая головой: «Лисицы, говорю, нас прямо к нему привели. Будто знали».
Анатолий выжил. Врач в районной больнице, выслушав историю, только покачал головой: «Сердце. Час бы ещё — и всё. Повезло вам, лесник, что эти браконьеры вовремя. Хотя кого уж тут… браконьеры».
Когда Анатолия выписали и он вернулся на кордон и первое, что он сделал, — вышел на крыльцо и долго смотрел на опушку. Лес молчал. Но теперь это молчание было наполнено присутствием. Он не видел их, но знал — они где-то там. Его дикие, спасённые когда-то дети. И они вернули долг. Не по расчёту, а по какой-то неведомой, глубокой памяти о доброте.
С тех пор на краю поляны, у кордона, иногда по вечерам можно было увидеть странную картину. Старый лесник сидит на завалинке. А на опушке, в тени первых ёлок, неподвижно, как три изваяния из рыжего камня, сидят три лиса. Они не подходят близко. Они просто сидят. Смотрят. Будто проверяют: всё в порядке? И Анатолий Иванович, встретившись с ними взглядом, тихо кивает: «Всё в порядке, разбойники. Живу». И тогда лисы, не спеша, разворачиваются и уходят в свою чащу — живые, свободные, но навсегда оставившие в его жизни не пустоту, а тихую, уверенную связь.
Он спас три маленькие, обречённые жизни. А они, годы спустя, спасли его. Не потому что были обязаны. А потому что в диком сердце, оказалось, тоже есть место для памяти. И для благодарности. Самой честной и немой на свете.
📣 Еще больше полезного — в моем Telegram-канале и МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ