Вечерний Петербург задыхался в серой хмари. Дождь бил по стеклам кафе короткими, злыми очередями, а Марина сидела у окна, сжимая в руках остывшую чашку кофе. Напротив неё сидела мать, Галина Петровна, и с каким-то нарочитым аппетитом доедала вишневый штрудель.
Марина пришла сюда не за десертом. В кармане её пальто лежал счет из клиники — триста тысяч рублей. Срочная операция на колене, последствия старой травмы, которая внезапно напомнила о себе невыносимой болью. Ходить становилось всё труднее, а её работа риелтором требовала бесконечных разъездов.
— Мам, мне правда больше не к кому обратиться, — тихо сказала Марина, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У тебя ведь лежали те деньги… ну, которые от продажи дедушкиной дачи остались. Я всё верну, честное слово. Мне просто нужно закрыть счет до конца недели, иначе операцию перенесут на три месяца.
Галина Петровна аккуратно вытерла рот салфеткой и отложила её в сторону. В её глазах не было сочувствия — только легкое раздражение, словно дочь просила не о спасении здоровья, а о покупке пятой пары туфель.
— Денег нет, Марина, — отрезала мать.
Марина замерла.
— Как нет? Там же было почти полтора миллиона. Ты говорила, это твой «золотой фонд» на крайний случай. Мам, это и есть крайний случай! Я едва хожу!
Галина Петровна вздохнула, поправила на плече новую кожаную сумку и посмотрела в окно, избегая взгляда дочери.
— Я взяла машину в кредит. Вите на работу ездить, — ответила она буднично, будто речь шла о покупке хлеба.
В кафе вдруг стало очень тихо. Марине показалось, что воздух вокруг неё загустел, превратившись в холодный кисель.
— Вите? — переспросила она. — Твоему сожителю? Который полгода назад уволился «искать себя» и с тех пор только и делает, что лежит на твоем диване и пьет пиво?
— Не смей так о нем говорить! — вспыхнула Галина Петровна. — Витенька нашел отличное место в логистике, но там нужен статус. Солидный мужчина не может приезжать на метро. Ему нужен комфорт, уверенность. А кредит… ну, я внесла те «дачные» деньги как первый взнос, чтобы ежемесячный платеж был поменьше. Остальное будем потихоньку выплачивать.
— Будем? — Марина горько усмехнулась. — Мам, ты на пенсии. Он не работает. Выплачивать буду я, когда ты придешь ко мне через месяц плакаться, что вам нечего есть?
— Ты всегда была эгоисткой, — мать поджала губы. — Вся в отца своего покойного. Тот тоже каждую копейку считал. А я, может, жить хочу! Хочу, чтобы рядом был надежный мужчина, чтобы мы могли на выходные за город поехать на своей машине. А твоя нога… Ну, попьешь таблетки. Раньше же как-то справлялась? Врачи сейчас только и знают, что деньги выкачивать.
Марина смотрела на женщину, которая её вырастила, и не узнавала её. Перед ней сидела чужая, ослепленная поздней, нелепой любовью дама, готовая принести в жертву собственную дочь ради прихотей альфонса.
— Машина… — прошептала Марина. — Ты купила ему «железо», зная, что мне нужна операция.
— Это не просто железо, это «Киа Спортейдж», — с гордостью уточнила мать. — И вообще, Марина, ты взрослая женщина. У тебя муж есть, вот пусть Костя и крутится.
— Костю сократили месяц назад, ты прекрасно это знаешь, — напомнила Марина, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Мы живем на мою зарплату и пособие.
— Значит, плохо крутится, — отрезала Галина Петровна, вставая из-за стола. — Ладно, мне пора. Витенька обещал заехать за мной, обкатываем обновку. А ты не кисни. Молодая, заживет как на собаке.
Мать ушла, даже не обернувшись. Марина осталась сидеть за столом, глядя на пустую тарелку из-под штруделя. Нога под столом ныла тупой, изматывающей болью. Но гораздо сильнее болело где-то в груди.
Она вышла из кафе, прихрамывая. У обочины стоял новенький кроссовер жемчужного цвета. За рулем сидел Витя — мужчина лет сорока пяти с одутловатым лицом и самодовольной улыбкой. Он даже не посмотрел в сторону Марины, увлеченно изучая приборную панель. Галина Петровна порхнула на пассажирское сиденье, и машина, мягко заурчав, влилась в поток машин.
Марина стояла под дождем, и холодные капли смешивались со слезами. В этот момент она поняла: старой жизни больше нет. Нет «тыла», нет материнской поддержки, нет семьи, на которую можно положиться. Есть только она, её боль и огромный долг перед самой собой — долг наконец-то научиться говорить «нет».
Она достала телефон и набрала номер мужа.
— Кость… — голос сорвался. — Денег не будет. Мама купила Вите машину.
На том конце провода повисла долгая пауза.
— Понятно, — глухо отозвался Костя. — Слышишь, Марин? Иди домой. Я что-нибудь придумаю. Мы что-нибудь придумаем.
Марина медленно пошла к метро. Каждый шаг отдавался вспышкой боли в колене, но в голове уже начинал зреть план. Если мать решила, что её личное счастье стоит здоровья дочери, значит, правила игры изменились.
Вечером, сидя в темной кухне, Марина открыла ноутбук. Она знала, что Витя не так прост, как кажется матери. И она знала, где искать правду о его «логистике» и «солидном статусе». Это была не просто обида. Это была война за собственное выживание.
Квартира встретила Марину запахом жареного лука и старых обоев — уютным, привычным, но сейчас этот запах казался ей душащим. Костя стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде. Увидев жену, он сразу всё понял по её лицу. Он молча подошел, обнял её, и Марина уткнулась носом в его домашнюю футболку, пахнущую домом и надежностью.
— Она отказала, да? — тихо спросил он.
— Хуже, Кость. Она отдала всё этому своему Вите. На первый взнос за кроссовер. Сказала, что ему «нужен статус», а моя нога… ну, «раньше же как-то справлялась».
Костя сжал челюсти так, что на щеках заиграли желваки. Он был хорошим инженером, мастером на все руки, но после закрытия завода его уверенность в себе таяла с каждым днем. Теперь же он чувствовал себя вдвойне беспомощным: его любимая женщина медленно превращалась в инвалида, а он не мог достать эти проклятые триста тысяч.
— Я продам инструменты, — твердо сказал он. — И старую «Ниву». Да, за неё много не дадут, тысяч семьдесят-восемьдесят, но это начало. Завтра же выставлю на Авито.
— Нет, Кость, «Нива» нам самим нужна, ты на ней подрабатываешь, — Марина покачала головой, опускаясь на стул. Боль в колене стала пульсирующей, как будто внутри застрял раскаленный гвоздь. — Тут дело не в деньгах, понимаешь? Дело в том, что она меня вычеркнула. Словно я — отработанный материал, а этот Витя — её последний шанс на счастье.
Ночью Марина не спала. Она лежала, глядя в потолок, и слушала мерное дыхание мужа. В голове крутились слова матери: «солидный мужчина», «логистика», «статус». Что-то в этой истории не сходилось. Витя появился в жизни Галины Петровны три месяца назад — «случайное» знакомство в парке. И вот уже он живет в её двухкомнатной квартире на Петроградке, ест её котлеты и ездит на машине, купленной на деньги от дедушкиного наследства.
Утром, превозмогая боль, Марина отправилась на работу. В агентстве недвижимости у неё была подруга Света, которая раньше работала в службе безопасности банка.
— Свет, сделай одолжение, — Марина присела на край стола подруги. — Пробей одного человека. Виталий Игоревич Савченко. Сорок пять лет, живет с моей матерью.
Света, женщина суровая и проницательная, взглянула на Марину поверх очков.
— Что, подозрения?
— Мать ради него все сбережения вбухала в кредит. Говорит, он «большой человек в логистике».
— Дай-ка данные… — Света быстро застучала по клавишам.
Минуты ожидания тянулись как вечность. Марина рассматривала плакат на стене — счастливая семья на фоне загородного дома. Когда-то она мечтала о таком же для себя и мамы. Но после смерти отца Галина Петровна словно потеряла ориентиры, хватаясь за любого мужчину, который скажет ей пару ласковых слов.
— Так-так-так… — протянула Света, и её лицо стало жестким. — Полюбуйся на своего «логиста», Марин.
Марина обошла стол и уставилась в монитор. Из сухих строчек отчета вырисовывалась картина, от которой по спине пробежал холодок.
Виталий Савченко. Никогда не работал в логистике. За последние пять лет — три судебных иска о взыскании долгов. Два из них — от женщин возраста «пятьдесят плюс». Схема была одинаковой: знакомство, бурный роман, убеждение женщины взять кредит на «общее дело» или «статусную вещь», после чего Витенька исчезал в тумане, оставляя за собой разбитые сердца и неподъемные долги.
— Он профессиональный «бытовой» мошенник, — резюмировала Света. — Альфонс низшего пошиба. Сейчас он нацелился на твою мать. И, судя по тому, что машина уже взята на её имя, он уже в финальной стадии.
— Но машина же у него! — воскликнула Марина.
— Юридически — она её. А фактически — он на ней ездит. Как только он выжмет из Галины Петровны последние соки, он исчезнет, а она останется с кредитом и без гроша в кармане. Марин, тут дело серьезное. У таких типов аппетиты растут быстро. Следующим шагом будет её квартира.
Марина почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Квартира на Петроградке была единственным ценным активом матери. Если она её потеряет, идти ей будет некуда. К ним с Костей в однокомнатную хрущевку? Но дело было даже не в жилплощади. Марина представила, какой удар это нанесет матери — узнать, что её «единственная любовь» оказалась дешевым спектаклем.
— Спасибо, Свет, — Марина взяла распечатку. Руки мелко дрожали.
— Ты что думаешь делать? — Света сочувственно посмотрела на подругу. — Сама не лезь, такие типы бывают агрессивными.
— Я должна ей показать это. Она должна увидеть факты.
Вечером Марина поехала к матери. Без предупреждения. Она знала, что Витя должен быть «на работе», поэтому надеялась застать мать одну.
Но, поднявшись на четвертый этаж, она услышала из-за двери звонкий смех и мужской голос. Витя был дома. Более того, они что-то праздновали.
Марина нажала на звонок. Дверь открыла Галина Петровна — в новом шелковом халате, с прической, сияющая.
— Марина? Ты чего без звонка? Мы тут с Витенькой как раз обмываем его первый крупный контракт.
Из комнаты вышел Витя. На нем была дорогая рубашка (Марина узнала бренд — она сама когда-то дарила такую отцу). В руке он держал бокал шампанского.
— Мариночка, — приторно улыбнулся он. — Что же вы в дверях? Проходите, выпейте с нами за успех. Теперь-то мы заживем! Я как раз убеждаю Галиночку, что нам тесно в этой старой квартире. Нужно расширяться, перебираться поближе к заливу.
Сердце Марины пропустило удар. Света была права. Он уже начал обрабатывать её насчет жилья.
— Мама, мне нужно с тобой поговорить. Наедине, — твердо сказала Марина, игнорируя протянутый бокал.
— Дорогая, у нас нет секретов от Вити, — Галина Петровна нахмурилась. — Если ты опять пришла просить деньги на свою ногу, то я уже всё сказала. Мы вкладываемся в будущее. Витя говорит, что через полгода мы всё окупим и тогда…
— Мама, посмотри на это! — Марина выхватила из сумки распечатку и сунула её матери в руки. — Твой Витя — вор и мошенник! У него три иска от женщин, которых он обобрал до нитки! Никакой он не логист!
Тишина, воцарившаяся в прихожей, была оглушительной. Галина Петровна начала бегло просматривать бумаги, её лицо бледнело. Витя, чья улыбка мгновенно испарилась, сделал шаг вперед, его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелочки.
— Ты что это себе позволяешь, девчонка? — его голос стал низким, угрожающим. — Решила грязь на меня лить, потому что завидно? Потому что мать нашла счастье, а ты со своим неудачником в нищете прозябаешь?
— Мама, читай! — крикнула Марина. — Там имена, даты! Светлана Попова из Гатчины, Елена Маркова… Они все остались с долгами!
Галина Петровна подняла глаза. На мгновение в них промелькнул ужас узнавания. Но потом… Марина увидела то, чего боялась больше всего. Упрямство и отрицание.
— Это всё вранье, — тихо сказала мать, комкая листы. — Витя мне рассказывал про этих женщин. Это… это его бывшие, которые пытаются ему отомстить за то, что он их бросил. Он предупреждал, что ты начнешь копать и принесешь какую-нибудь гадость.
— Мама, ты себя слышишь? — Марина задыхалась от возмущения. — Какие мстительные бывшие? Это судебные решения! Это государственные документы!
— Уходи, — Галина Петровна указала на дверь. Её голос дрожал, но она была непреклонна. — Ты просто хочешь разрушить мою жизнь. Ты не можешь пережить, что я больше не кручусь вокруг тебя и твоих проблем. Ты завидуешь этой машине, этому вниманию…
— Галочка, успокойся, — Витя приобнял её за плечи, глядя на Марину с торжествующей усмешкой. — Она просто не понимает, что такое настоящая любовь. Иди, Марина. Тебе вредно волноваться, ножка разболится.
Марина стояла, глядя на эту пару. Мать, добровольно закрывающая глаза на очевидное, и хищник, уже вцепившийся в свою жертву. Она поняла, что словами здесь ничего не добьешься.
— Хорошо, — шепнула она. — Я уйду. Но помни, мама: когда он заберет у тебя всё, не звони мне. Потому что у меня больше нет матери. У меня есть только эта боль в ноге, которую ты променяла на «Киа Спортейдж».
Марина развернулась и вышла, хлопнув дверью. На лестничной клетке она бессильно опустилась на ступеньку. Колено пронзила такая острая боль, что она вскрикнула.
В этот момент в её сумке зазвонил телефон. Это был Костя.
— Марин, ты где? — голос мужа был странно возбужденным. — Слушай, я тут встретил своего старого знакомого по цеху… Помнишь Андрея? Он открывает свою мастерскую и зовет меня старшим мастером. И… Марин, он готов дать аванс. Половину суммы на операцию. Прямо сейчас.
Марина закрыла глаза, и слезы облегчения хлынули по щекам. Свет в конце туннеля замерцал с неожиданной стороны. Но радость была омрачена горьким осознанием: пока её жизнь начинала восстанавливаться, жизнь её матери неслась к обрыву на новеньком кроссовере. И Марина знала: она не сможет просто стоять и смотреть, как мать падает. Даже если та её предала.
Она вытерла слезы и набрала номер Светы.
— Свет… мне нужна помощь. Мы не будем её убеждать. Мы будем действовать по-другому. Скажи, а можно как-то аннулировать сделку по машине, если доказать, что она была введена в заблуждение?
В голове Марины начал складываться план. Если Витя хотел войны, он её получит. Но сначала ей нужно было встать на ноги. В прямом и переносном смысле.
Больница пахла хлоркой, казённым мылом и чьим-то несбывшимся ожиданием. Для Марины этот запах стал запахом свободы. Операция прошла успешно — хирурги буквально собрали её колено заново, «починили» то, на что родная мать махнула рукой ради комфорта своего сожителя.
Первые дни после наркоза были туманными. Марина лежала на высокой койке, глядя, как капли физраствора мерно падают в системе, и думала о том, что её жизнь теперь тоже похожа на этот процесс: по капле, медленно, возвращается сила. Костя был рядом каждое свободное мгновение. Он приносил домашний бульон в термосе, смешил её рассказами о новой работе и, что самое важное, ни разу не упрекнул её мать. Хотя Марина видела, как он сжимал кулаки, когда в палату заглядывала медсестра с вопросом: «А что же мама ваша не заходит?».
— Она не заходит, потому что ей некогда, — шептала Марина, когда Костя уходил. — Ей нужно обкатывать «Киа Спортейдж».
Через две недели её выписали. Марина училась ходить заново. Сначала на костылях, потом с тростью. Каждый шаг отдавался острой, но уже «здоровой» болью восстановления. Это было совсем не то глухое, безнадежное нытье, с которым она жила последние полгода. Теперь она знала: скоро она сможет бегать. А бегать ей придется быстро, если она хочет успеть спасти то, что осталось от их семьи.
Света, подруга из агентства, заехала к ней через месяц после выписки. Марина уже потихоньку начала работать удаленно, перебирая базу объектов, но её мысли были заняты другим «объектом» — квартирой на Петроградке.
— Новости не очень, Марин, — Света выложила на кухонный стол папку. — Твой Витенька — настоящий гроссмейстер. Он не просто живет у твоей матери. Он убедил её выставить квартиру на продажу.
Марина почувствовала, как в груди похолодело. Трость, прислоненная к столу, со звоном упала на пол.
— Уже? Мы же только два месяца назад говорили…
— Он работает быстро. Легенда такая: «Галочка, этот район слишком шумный, тебе вредно дышать выхлопными газами. Давай продадим твою старую двушку, купим домик в пригороде, а на разницу откроем небольшой бизнес — цветочный салон, о котором ты всегда мечтала».
Марина закрыла глаза. Цветочный салон. Мама всегда любила фиалки, но никогда не умела вести дела. Это была идеальная наживка. Витя знал, на какие кнопки нажимать: на жажду красоты, на желание быть «хозяйкой», на страх одиночества.
— Самое страшное, — продолжала Света, — что он нашел покупателей через своих знакомых «черных» маклеров. Цена занижена на двадцать процентов. Деньги, как ты понимаешь, должны уйти на счет, к которому у него будет доступ. Или просто наличными в ячейку, ключ от которой будет у него в кармане «для удобства».
— Я должна её остановить, — Марина попыталась встать, забыв про больную ногу. Ойкнула, присела.
— Ты её не остановишь словами, — Света удержала её за плечо. — Она в нем видит спасителя. Для неё ты сейчас — злая дочь, которая хочет лишить её «последней любви». Нам нужны не слова. Нам нужен капкан.
Марина посмотрела на подругу. В глазах Светы блеснул недобрый огонек.
— У меня есть знакомый в регистрационной палате, — тихо сказала Света. — Мы можем притормозить сделку по формальным признакам. Но это даст нам неделю, максимум десять дней. За это время нам нужно сделать так, чтобы Витенька сам сбежал. И желательно — с позором.
План созрел не сразу. Марина понимала, что Витя — трус. Все мошенники такого рода — трусы, которые сильны только перед влюбленными женщинами. Им не нужна огласка, им не нужны проблемы с законом. Им нужны тихие деньги и быстрый уход.
Марина начала свою «тихую охоту». Через социальные сети и старые связи Светы она нашла ту самую Елену Маркову — одну из бывших жертв Вити. Женщина жила в небольшом городке под Тверью. Когда Марина позвонила ей, на том конце провода сначала долго молчали.
— Зачем вам это? — голос Елены был надтреснутым. — Он разрушил мою жизнь. Я до сих пор выплачиваю долг банку. У меня забрали дачу. Я не хочу о нем слышать.
— Он сейчас делает то же самое с моей матерью, — твердо ответила Марина. — У неё хотят забрать квартиру на Петроградской стороне. Если вы поможете мне, мы сможем его остановить. Неужели вы не хотите, чтобы он хотя бы раз ответил за то, что делает?
Через три дня Елена приехала в Петербург. Это была изможденная женщина с печальными глазами, которая когда-то тоже верила в «принца на белом коне» (или на белом кроссовере).
Тем временем ситуация в доме на Петроградке накалялась. Галина Петровна перестала отвечать на звонки дочери. Она была полностью во власти Вити. Тот мастерски изолировал её, внушая, что Марина только и ждет смерти матери, чтобы завладеть наследством.
— Она сумасшедшая, Галочка, — нашептывал Витя, поглаживая Галину по руке. — Посмотри, как она набросилась на меня с теми бумажками. Ей нужны только деньги. А я хочу, чтобы мы были счастливы. В лесу, среди сосен, в нашем маленьком цветочном раю…
Галина Петровна кивала, глотая слезы. Ей было больно от разрыва с дочерью, но Витя был так убедителен, так нежен… И новая машина так приятно пахла кожей.
День сделки был назначен на пятницу. Марина знала об этом от Светы.
Утром в четверг Марина решилась на последний визит. Она не взяла с собой костыли — только элегантную трость с серебряным набалдашником. Она надела свое лучшее платье, сделала макияж. Она должна была выглядеть не жертвой, а победителем.
Дверь открыл Витя. Увидев Марину, он поморщился.
— Опять ты? Я же просил…
— Пропусти, Виталий, — Марина спокойно отодвинула его в сторону и вошла в прихожую. — Мама!
Галина Петровна вышла из кухни. Она выглядела плохо — осунулась, под глазами залегли тени. Увидев дочь, она вскинула подбородок.
— Марина, если ты опять…
— Я не просить пришла, мама, — перебила её Марина. — Я пришла познакомить тебя с одной гостьей.
Марина отступила в сторону, и в квартиру вошла Елена Маркова.
Витя, увидев женщину, изменился в лице. Его загар словно сполз, обнажив серую, испуганную кожу. Он непроизвольно сделал шаг назад, к вешалке, где висели ключи от той самой машины.
— Здравствуй, Витенька, — тихо сказала Елена. — Помнишь меня? Или ты забыл Тверь так же быстро, как забыл мои деньги?
Галина Петровна смотрела то на одну женщину, то на другую.
— Кто это? — её голос сорвался на писк.
— Это — твоё будущее, мама, — сказала Марина. — Если ты завтра подпишешь документы на квартиру.
Следующие полчаса превратились в кошмар. Елена рассказывала. Спокойно, с датами, с цифрами, с подробностями того, как Витя обещал ей «бизнес по разведению породистых собак», как убедил заложить дом и как исчез в ночь после получения денег. Она показывала фотографии — на них Витя, чуть моложе, обнимал её точно так же, как обнимал Галину Петровну.
Витя пытался кричать, обвинять их во лжи, но голос его срывался. Он понял, что игра проиграна.
— Да вы все сумасшедшие! — наконец заорал он, хватая куртку. — Галя, ты их слушаешь? Ты веришь этой… этой потаскухе?
— Хватит, — вдруг сказала Галина Петровна. Она подошла к нему и посмотрела прямо в глаза. В этот момент она снова стала той строгой матерью, которую Марина знала в детстве. — Ключи на стол.
— Что? — Витя опешил.
— Ключи от машины. И от квартиры. Прямо сейчас. Или Марина вызовет полицию. У неё там за дверью еще двое свидетелей стоят, — соврала Галина, глядя на дочь. Марина быстро кивнула, подыгрывая.
Витя выругался, бросил связку ключей на тумбочку.
— Подавитесь своим корытом! — выплюнул он и выскочил за дверь, даже не застегнув куртку.
В прихожей повисла тяжелая, душная тишина. Галина Петровна медленно опустилась на пуфик. Её руки тряслись. Она смотрела на ключи от «Киа Спортейдж» — символа её несостоявшегося счастья, купленного ценой здоровья собственной дочери.
— Прости меня, — прошептала она, не поднимая глаз. — Мариночка, прости меня.
Марина подошла к матери и положила руку ей на плечо. Она не чувствовала торжества. Только огромную, иссушающую усталость.
— Мам, завтра мы едем в банк. Сделку нужно отменять. А машину… машину мы выставим на продажу.
— Нет, — Галина Петровна подняла голову. В её глазах блеснула странная решимость. — Мы её не продадим. Мы сделаем по-другому.
Марина нахмурилась. Она еще не знала, что у матери созрел свой план искупления, и этот план потребует от них обеих еще одной — последней — главы этой долгой истории.
В квартире на Петроградке воцарилась тишина, какую можно встретить только на месте недавнего пепелища. Витя ушел, оставив после себя лишь резкий запах дешевого одеколона и ворох неоплаченных счетов, спрятанных в ящике для обуви. Галина Петровна сидела за кухонным столом, маленькая, ссутулившаяся, словно из неё внезапно вынули стальной стержень, который поддерживал её все эти месяцы.
Марина молча заварила чай. Она смотрела на мать и не чувствовала ни злорадства, ни удовлетворения от своей правоты. Только глухую, тягучую печаль. Елена Маркова уже уехала — Марина вызвала ей такси и пообещала держать в курсе. Теперь они остались вдвоем.
— Как я могла быть такой дурой, Марин? — голос Галины Петровны был едва слышен. — Он ведь говорил такие слова… Он обещал, что я снова стану нужной. Что я не просто «бабушка» или «мать на пенсии», а женщина.
Марина присела рядом и накрыла ладонь матери своей.
— Одиночество — плохой советчик, мам. Он профессионал. Он знает, за какие ниточки дергать.
— А я ведь на тебя злилась, — Галина подняла полные слез глаза. — Думала, ты жадная. Думала, ты хочешь отнять у меня этот последний кусочек тепла. А ты… ты в это время на операционный стол ложилась, пока я ему салон кожей перешивала.
Она вдруг вскочила, схватила ключи от «Киа», лежавшие на тумбочке, и выбежала в прихожую.
— Пойдем!
Они вышли во двор. Жемчужный кроссовер стоял под старым каштаном, выглядя вызывающе новым и дорогим на фоне облупившихся стен питерского двора-колодца. Галина Петровна открыла дверцу, села на водительское сиденье и начала неистово выбрасывать из салона вещи Вити: его солнцезащитные очки, какую-то папку с сомнительными документами, забытую зажигалку.
— Я ненавижу эту машину, — проговорила она, тяжело дыша. — Каждый раз, когда я буду её видеть, я буду помнить, как предала тебя.
— Мы её продадим, мам, — мягко сказала Марина, стоя у открытой дверцы. — Завтра выставим объявление. За месяц, что она у вас была, цена не сильно упала. Вернем деньги в банк, закроем большую часть кредита.
— Нет, — Галина Петровна вдруг успокоилась. В её глазах появилось выражение, которого Марина не видела много лет — холодная, расчетливая решимость. — Продать — это слишком просто. Мы закроем долги, да. Но не так.
На следующее утро начался марафон. Галина Петровна, которая раньше боялась лишний раз позвонить в ЖЭК, развила бурную деятельность. Она сама нашла покупателя через знакомых в автоклубе — честного парня, которому нужна была именно такая модель для семьи. Сделку оформили быстро.
Денег от продажи машины хватило, чтобы закрыть основной долг по кредиту, но оставались еще огромные проценты и те самые триста тысяч, которые Костя взял в счет зарплаты на операцию Марины.
— Марин, я продаю дачу, — буднично сообщила мать через неделю, когда они встретились в кафе — в том самом, где когда-то состоялся их тяжелый разговор.
Марина поперхнулась кофе.
— Мам, ты с ума сошла? Это же дедушкин дом! Ты там каждую травинку знаешь, ты там всё лето проводишь.
— Дача — это камни и доски, — отрезала Галина Петровна. — А совесть — это то, с чем мне еще жить. Я посчитала: денег от продажи дома в Вырице хватит, чтобы полностью закрыть твой долг перед Андреем, отдать Косте то, что он потратил, и еще останется на твою реабилитацию в хорошем санатории.
— Я не возьму эти деньги, — Марина покачала годовой. — Мы с Костей справимся сами. Он теперь старший мастер, у него отличная зарплата.
— Возьмешь, — Галина Петровна сжала её руку. — Не ради денег, Марин. Ради меня. Позволь мне снова почувствовать себя твоей матерью, а не той женщиной, которая променяла твое здоровье на «статус» проходимца. Мне это нужно больше, чем тебе.
В этом споре Марина проиграла. Дача была продана быстро — место было хорошее, у самой реки. В день, когда Галина Петровна передала Марине банковскую выписку о погашении всех задолженностей, они обе долго плакали, запершись в старой квартире на Петроградке. Это были слезы очищения.
Прошло полгода.
Весна в Петербурге в тот год была ранней и удивительно солнечной. Марина шла по набережной, и в её походке почти не осталось следа от былой хромоты. Только легкое, едва заметное припадание на правую ногу, которое, по словам врачей, скоро должно было исчезнуть совсем. Она больше не пользовалась тростью — та стояла дома в углу как памятник преодолению.
Её жизнь изменилась. Костя расцвел на новой работе, они начали копить на первый взнос за двухкомнатную квартиру — поближе к паркам. Но самым удивительным изменением стала сама Галина Петровна.
Она не впала в депрессию после ухода Вити и продажи дачи. Напротив, она словно очнулась от долгого сна. Она пошла на курсы компьютерной грамотности, а потом… устроилась на работу. Не в логистику, конечно. Она стала администратором в небольшой частной стоматологии неподалеку от дома.
— Знаешь, Марин, — говорила она, разливая чай в один из воскресных вечеров, когда вся семья собралась за столом. — Я ведь раньше думала, что мужчина — это как костыль. Без него упадешь. А оказалось, что костыли нужны только тем, у кого ноги болят. А у меня теперь ноги крепкие. И сердце, кажется, тоже зажило.
В дверь позвонили. Это пришла Света, принесла новости.
— Витеньку нашего замели, — с порога объявила она, сияя. — В Пскове погорел. Опять на «цветочном бизнесе» пытался женщину развести, да та оказалась дочкой прокурора. Теперь ему долго будет не до «статуса» и не до кожаных салонов.
Галина Петровна только спокойно кивнула, даже не изменившись в лице. Этот человек больше не имел над ней власти. Он был просто эпизодом, горьким уроком, который заставил её вспомнить, что самое ценное в жизни не покупается в кредит.
Когда гости разошлись, Марина помогала матери убирать со стола.
— Мам, ты не жалеешь? О машине, о даче… о том, как всё обернулось?
Галина Петровна подошла к окну, за которым зажигались огни большого города.
— Жалею только об одном, доченька. О том, что мне понадобилось столько боли, чтобы просто тебя увидеть. Настоящую тебя.
Марина обняла её со спины, прижавшись щекой к плечу. Теперь между ними не было тайн, не было недомолвок и не было тени чужого, хищного человека.
— Пойдем завтра гулять в Летний сад? — предложила Марина. — Я уже могу пройти пять километров без остановки.
— Пойдем, — улыбнулась мать. — Я как раз купила себе новые кроссовки. Очень удобные. Знаешь, в них ходить гораздо приятнее, чем ездить на «Киа», когда в душе пусто.
Они стояли у окна — две женщины, которые потеряли многое, но обрели самое главное: друг друга и самих себя. Жизнь продолжалась, и теперь каждый шаг в ней был твердым, осознанным и — самое главное — своим собственным.
