— Поставь салат на середину, Лена. И хлеб порежь потолще, отец не любит эти твои прозрачные ломтики, — свекровь, Анна Павловна, суетилась у плиты, придерживая край цветастого фартука.
Я послушно подвинула тяжелую хрустальную салатницу. В гостях у родителей мужа я всегда чувствовала себя немного школьницей на пересдаче. Вроде бы мне тридцать восемь, у меня руководящая должность в логистической компании и двое детей, которые уже выше меня ростом, но здесь, в этой квартире с запахом лавандового освежителя и борща, я снова становилась «Леночкой», которая всё делает не совсем так.
Николай Петрович, мой свёкор, вошел в кухню торжественно, как заходит судья в зал заседаний. Сел на свое законное место под часами с кукушкой, расправил салфетку на коленях.
— Ну что, молодёжь, — начал он, прищуриваясь. — Скоро майские. Я уже созвонился с Михалычем, он привезет навоза машину. К заборному столбу выгрузит. Виталя, надо будет в субботу с утра пораньше заехать, перекидать всё в яму, пока не заветрило. А ты, Лена, займешься теплицей. Пора уже землю проливать, помидоры переросли на подоконнике.
Я замерла с ножом в руке. Внутри что-то тихонько звякнуло, как надбитая чашка.
— Николай Петрович, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Мы в эти майские на дачу не приедем.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как в ванной капает кран. Анна Павловна застыла с половником в руках. Николай Петрович медленно отложил вилку.
— Как так — не приедете? — спросил он вкрадчиво, будто я только что призналась в ограблении банка. — А огород? А рассада? Кто это всё делать будет? Мы с матерью, по-твоему, двужильные?
— Мы решили провести эти каникулы по-другому, — я посмотрела на Виталика, ища поддержки, но он пока молча отодвигал стул. — Я забронировала небольшой домик в пригороде, в сосновом бору. Мы поедем туда вчетвером: я, Виталя и дети. Просто отдыхать. Гулять, читать, спать. Никаких грядок и навоза.
Свёкор хмыкнул, и этот звук был хуже любого крика. В нем было столько концентрированного осуждения, что мне захотелось немедленно оправдаться, рассказать про свои бесконечные отчеты, про дергающийся глаз после последнего аудита, про то, что Тёмка и Даша отца видят только по вечерам за ужином.
— Отдыхать хотите… — Николай Петрович сложил руки на груди. — Устали очень? От чего же ты, Лена, так устала? В офисе сидеть под кондиционером? Бумажки с места на место перекладывать? Вот мы в твои годы…
— Пап, не начинай, — тихо сказал Виталик.
— Нет, я начну! — Николай Петрович ударил ладонью по столу так, что подпрыгнули ложки. — Я хочу понять, как мы дошли до такой жизни, что родная земля уже в тягость. Мы этот участок в девяностые зубами вырывали, чтобы у вас всегда свои витамины были. Каждое дерево я сам сажал! А теперь что? «Домик в бору»? Это же эгоизм чистой воды, Лена. Потребительство. О стариках подумать — нет, это выше ваших сил. Главное — свой комфорт.
Я чувствовала, как к горлу подкатывает горячий комок. Обидно было не за «бумажки», а за то, что все наши вложения в эту самую дачу, и финансовые и физические, просто обнулялись этим его «эгоизмом».
— Николай Петрович, мы прошлым летом каждые выходные проводили на грядках, — сказала я, чувствуя, как начинают дрожать пальцы. — Помните, как я спину сорвала, когда мы этот ваш «капитальный забор» ставили? Или как Виталик в свой единственный отпуск крышу крыл? Мы не отказываемся помогать, мы просто хотим взять паузу. На одну неделю. Чтобы просто выдохнуть.
— Паузу берут бездельники, — отрезал свёкор. — А нормальная семья — когда все вместе, на общем деле. Понятно мне всё с тобой, Лена. Современные веяния. Все эти ваши «психологи», «найти себя», «ресурсы». Тьфу. Пустое это всё. Избаловал тебя Виталий, вот что я скажу. Женщина должна быть хранительницей, а ты… Ты просто хочешь сбежать от ответственности. Обидно. За сына обидно, за внуков, которых ты к труду не приучаешь.
Он замолчал и начал демонстративно есть суп, не глядя на нас. Анна Павловна жалобно шмыгнула носом и принялась протирать и без того чистую столешницу.
— Коль, ну может, они правда устали… — робко начала она.
— Цыц! — гаркнул Петрович. — Пусть едут. Пусть гуляют в своем бору. А когда зимой за банкой огурцов потянутся или картошки захотят нормальной, не магазинной, пусть вспомнят, как они «отдыхали».
Я смотрела в свою тарелку. В ушах шумело. Казалось, если я сейчас встану и уйду, это будет окончательный разрыв. А если останусь и соглашусь — я просто сломаюсь. В этот момент я почувствовала на своем плече теплую руку мужа.
Виталик не стал кричать. Он даже голос не повысил. Он просто отставил тарелку и посмотрел отцу прямо в глаза.
— Пап, хватит, — сказал он спокойно и очень твердо.
— Что «хватит»? — свёкор замер с ложкой у рта.
— Хватит осуждать Лену. Она не бумажки перекладывает, она семью кормит наравне со мной. И на даче она пашет так, как многим мужикам не снилось. Но сейчас она права. Мы все вымотались.
— И ты туда же? — Николай Петрович покраснел. — Под дудку её пляшешь?
— Нет, я просто на её стороне, — Виталик чуть сильнее сжал моё плечо, и я почувствовала, как внутри меня что-то расслабляется. — Мы действительно забронировали этот домик. Мы туда поедем, я уже всё оплатил и отменять ничего не буду.
— Ну и катитесь! — свёкор снова швырнул ложку. — Чтобы я вас на участке до конца лета не видел! Раз такие самостоятельные — покупайте всё в супермаркетах, ешьте этот пластик!
— Хорошо, — кивнул Виталик. — Если ты так ставишь вопрос, мы не приедем. Сами с Михалычем навоз кидайте, раз это для тебя сейчас так важно.
Анна Павловна охнула и прижала руки к груди. Для неё отказ сына от «совместного труда» был чем-то вроде конца света.
— Виталечка, ну как же так… — только и сказала она тихо.
— Мам, так, — Виталик встал и потянул меня за собой. — Мы приехали пообедать и пообщаться, а не выслушивать приговоры. Лена, моя жена, и её решение — наше общее решение. Мы любим вас, хотим помогать, но не ценой своего здоровья и мира в семье. Пойдем, Лен.
Мы вышли из кухни под тяжелое сопение свёкра. В коридоре я дрожащими руками пыталась попасть в рукава пальто. Виталик помог мне, развернул к себе и тихо спросил:
— Ты как?
— Нормально, — выдохнула я, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Слушай, а он ведь правда может нас на дачу не пустить. Он же собственник, он такой…
— Ну и не пустит, — Виталик вздохнул. — Купим надувной бассейн, поставим на балконе. Или к твоим родителям съездим, они точно навозом нас пытать не будут. Лен, пойми: если мы сейчас не остановимся, мы там на этих грядках и останемся. Все четверо. А я хочу видеть тебя улыбающейся, а не с сорванной спиной и банкой рассады в обнимку.
Мы спустились по лестнице, вышли во двор. Весенний воздух был колючим и свежим.
— Знаешь, — сказала я, когда мы сели в машину. — Мне почему-то совсем не стыдно. Раньше было бы стыдно до слез, а сейчас — нет.
— Это потому что ты повзрослела, — улыбнулся муж. — И я, кажется, тоже.
Вечером того же дня в мессенджере пришло сообщение от Анны Павловны: «Леночка, папа, конечно, погорячился. Шумит вот сидит, ворчит. Вы не обижайтесь. Он же по-своему заботится. Но вы поезжайте, отдыхайте. С помидорами я как-нибудь сама управлюсь, потихоньку».
Я ничего не ответила, только переслала сообщение Виталику.
Через неделю мы действительно уехали. Тот домик в бору оказался именно таким, как на картинках: старые сосны прямо под окнами, запах хвои и абсолютная тишина. Первые два дня мы просто спали. Дети, вопреки моим опасениям, не залипли в телефонах, а ушли исследовать ближайший ручей.
Мы с Виталиком сидели на крыльце, завернувшись в пледы, и пили кофе. Никто не обсуждал жуков, полив или нехватку удобрений.
— Смотри, — Виталик указал на белку, которая осторожно спустилась к кормушке. — А на даче мы бы сейчас навоз кидали. У самого заборного столба.
Я засмеялась. Впервые за долгое время мне было по-настоящему легко.
Конфликт со свёкром не разрешился мгновенно. Он еще месяц не брал трубку, когда звонил Виталик, а когда мы всё-таки приехали к ним в июне, встретил нас подчеркнуто официально, называя меня на «вы». Но что-то неуловимо изменилось. Мы больше не бросались выполнять каждое его указание. Мы научились говорить «нет» — спокойно и без оправданий.
Навоз, кстати, Николай Петрович так и не перекидал. Пришлось ему нанимать местных деревенских парней. Мир не рухнул, когда «молодёжь» не приехала спасать огород. А помидоры… помидоры всё равно выросли. И были они вполне обычными на вкус, не «пластиковыми», хотя и купленными на рынке в соседнем поселке.
Самым важным для меня стало не то, что я отстояла свой отпуск, а то, как спокойно Виталик стоял рядом. Без истерик, без надрыва, просто обозначив: «Это моя семья, и мы будем жить так, как считаем нужным». И это знание грело меня гораздо сильнее, чем любое майское солнце над огородными грядками.
Сейчас, глядя на ту историю спустя год, я понимаю: иногда нужно пережить это тяжелое молчание за обеденным столом, чтобы дышать полной грудью. Отношения с родителями мужа стали другими — более дистанцированными, но зато более честными. Они теперь знают, что у нас есть границы. А мы знаем, что наша семья — это не просто трудовой отряд по обслуживанию чужих амбиций, а место, где берегут друг друга. И это, пожалуй, важнее любых помидоров.