Его сердце замерло. Этот номер никогда не отвечал. Не мог отвечать. Он открыл сообщение и почувствовал, как у него уходит почва из-под ног. Оказалось, он послал письмо в никуда не на старый номер жены, а своей суровой начальнице.
Первое, что сделала Лаура Корренти, получив от своего тихого замкнутого подчинённого Марчелло сообщение с посылом «Я тебя люблю. Скучаю», — это отложила телефон и десять минут смотрела в темноту потолка своей безупречной квартиры.
Она не знала, что чувствовать. Было отвратительное, щекочущее нервы любопытство. Было раздражение — на его вторжение в её чётко очерченные границы. И было что-то ещё, давно забытое и неприятное — смутная, колющая жалость. Она, конечно, сразу поняла,что смс-ка адресована не ей. «Я тебя люблю. Скучаю. София сегодня спрашивала о тебе. Спросила, видишь ли ты её с неба. Я не знал, что ответить», — всё это не имело в её жизни никакого смысла.
Она набрала сухой, отстранённый ответ: «Марчелло, вы уверены, что отправили по адресу?» И удалила. Потом написала: «Всё в порядке?» И тоже удалила. В конце концов, её пальцы сами вывели: «Марчелло, у вас всё в порядке? Вы не похожи на себя».
Ответ пришёл через пять минут, которые она провела, нервно протирая уже чистую столешницу. Он дико извинялся, зачем-то рассказал об умершей ровно два года назад жене. О том, что это сообщение было для неё. «Иногда я пишу ей, когда становится невыносимо. Мне очень жаль, что вы это прочитали».
Лаура почувствовала неловкое облегчение и немедленно за ним — волну раздражения. Почему она? Почему её втянули в этот тягучий, липкий мир чужого горя? Она была его начальником, а не исповедником. Смерть её матери шесть месяцев назад была её личной, опрятной территорией боли, куда она никого не пускала. А он вот так, пьяный от тоски, вывалил ей свою.
Она почти ответила что-то вроде: «Примите мои соболезнования. Давайте обсудим это в рабочее время, если это влияет на вашу эффективность». Но вместо этого, к собственному удивлению, написала: «Мне жаль. Ужасно тяжело нести это в одиночку». Это прозвучало как чужая, более мягкая версия её самой.
На следующий день в офисе было невыносимо. Марчелло, бледный, с тёмными кругами под глазами, избегал её взгляда, а она ловила себя на том, что наблюдает за ним. Не как начальник за сотрудником, а как человек, случайно увидевший чужую открытую рану. Она почувствовала ответственность. И это её бесило.
Они столкнулись у кофейного автомата.
— Лаура, я… ещё раз простите за вчерашнее, — пробормотал он, глядя в пол.
— Ничего страшного, — отрезала она, и её тон прозвучал резче, чем планировалось. Она увидела, как он съёжился. Внутри что-то дрогнуло. — Кофе? — неловко добавила она, указывая на автомат.
— Да… спасибо.
Они стояли, не говоря больше ни слова, слушая, как аппарат хрипит. Профессиональная дистанция дала трещину, и сквозь неё дул ледяной, неловкий ветер.
***
Марчелло ненавидел себя. Ненавидел за эту слабость, за то, что впутал в свой беспорядок Лауру Корренти — женщину, чей холодный разум он уважал. Её слова — «Вам не нужно извиняться за то, что вы любили. Я понимаю больше, чем можете подумать» — не принесли утешения. Он возвращался к этому мысленно. Лаура Корренти понимала? Женщина, которая казалось хозяйкой не только отдела, но и своей прекрасной, налаженной жизни. Которая всегда выглядела собранной, деловой и никогда не говорила о личной жизни? Начало их человеческого, не профессионального общения было как луч фонарика в тёмной комнате, — ненадолго высвечивало его собственный хаос, который он годами пытался прибрать.
Он боялся, что её неожиданная эмпатия окажется сродни тому, что предлагали ему большинство знакомых — жалостью, совершенно бесполезной вещью, данью этикету и способом оправдать их собственное благополучие. И больше всего боялся, что ему начинает этого хватать. Что жалкое облегчение от того, что кто-то знает его горе, перевешивает стыд из-за неловкой ситуации.
София, его девятилетняя дочь, почуяла его настроение.
— Ты теперь часто разговариваешь с той синьорой с работы? — спросила она через неделю за ужином, ковыряя вилкой макароны.
— Какой синьорой? — насторожился Марчелло.
— Ну… с той, которая знает про маму. Ты вчера улыбнулся, глядя в телефон.
Он замер. Дочь видела то, чего не должно было быть. Что не имело права быть!
— Это была ошибка, Софи. Я больше не буду с ней об этом говорить.
— А почему? — удивилась девочка. — Она злая?
— Нет. Она просто… не из нашей жизни.
Но это была ложь. Лаура уже стала частью его внутренней жизни — навязчивой, неудобной мыслью. Он ловил себя на том, что сравнивал её безупречную сдержанность с тёплым, немного хаотичным смехом Вероники. И тут же гнал эти мысли прочь, как предательство.
***
Инициатива ни с того ни с сего рассказывать что-то сугубо личное исходила чаще всего от него. В то время как Лаура быстро проявляла инициативу другого рода и предлагала стратегическое решение. Раз во время разговора за кофе-брейком он рассказал о Софии, о кексах, которые Вероника пекла каждую пятницу, о своих первых неудачных попытках повторить рецепт, о грустных глазах дочери. Он остановился, поняв, что говорит слишком много. Но Лаура ответила сразу «Вы делаете всё, что в ваших силах. Софии повезло, что у неё есть вы». Эти слова сдавили ему горло. Когда кто-то в последний раз говорил ему такое? Потом она написала ему в пятницу вечером: «Если вашей дочери всё ещё интересны домашние кексы, у меня есть рецепт моей матери. Меньше сахара. Более классический вкус».
Это было похоже не столько на дружеский жест, сколько на предложение по устранению неполадок. Но Марчелло, изголодавшийся по любому знаку того, что жизнь может содержать хоть что-то, кроме долга и тоски, согласился.
Визит был неловким. Лаура в джинсах и простой футболке казалась чужой на его кухне, залитой вечерним солнцем и захламлённой вещами Софии. Даже в такой непривычной, самой простой одежде его начальница была слишком собранной, слишком правильной среди этого детского беспорядка.
София наблюдала за ней с холодным любопытством, не как за гостьей, а как за явлением.
— Мама всегда сыпала муку через сито, — вдруг заявила девочка, когда Лаура собиралась высыпать её прямо из пачки.
Лаура замедлилась. На её лице мелькнуло что-то вроде растерянности.
— Она была права, — кивнула Лаура, оглядываясь в поисках сита. — Это делает тесто воздушнее. Поможешь мне найти?
Этот маленький компромисс, это признание авторитета мёртвой женщины, что-то сломал в атмосфере. Не полностью, но достаточно. Кексы действительно получились очень вкусными, хотя краешки всё же совсем чуть-чуть подгорели. За чаем София спросила:
— А твоя мама тоже умерла?
— Софи! — резко оборвал её Марчелло.
— Да, — спокойно ответила Лаура. — Недавно.
— И ты тоже пишешь ей сообщения?
Лаура на мгновение замерла. Потом покачала головой.
— Нет. Я… я складываю её вещи в коробки из под обуви. Иногда просто сижу и смотрю на них. Это мой способ.
Этот обмен — детская прямота и взрослая, неуклюжая искренность — стал их первым настоящим мостом.
Но позже, когда София уснула, а они мыли посуду, Лаура сказала, глядя на пену в раковине:
— Мне страшно, Марчелло.
— Чего?
— Что я здесь. Что я пытаюсь… заполнить пространство, которое мне не принадлежит. Что для тебя я всего лишь функция. «Женщина, которая помогла».
Он вытер руки. Его собственный страх звучал в её словах.
— А я для тебя что? «Проект по спасению одинокого отца»?
Она повернулась к нему, и в её глазах была уязвимость, которую он никогда не видел в офисе.
— Я не знаю. И это меня пугает больше всего.
***
Быстрой влюблённости не случилось. Они долго присматривались друг к другу. Потом привыкали — со скрипом. С отступлениями. Лаура могла неделю отдаляться, погружаясь в работу, а Марчелло воспринимал это как отторжение и злился. Он как-то сорвался на Софи из-за не выученного к уроку стихотворения, а потом понял, что ярость была на Лауру, на её способность уходить в свою идеальную, контролируемую жизнь, в то время как его жизнь всегда была на виду, в пятнах и трещинах.
София то привязывалась к Лауре, то ревновала, спрашивая: «Пап, а мы теперь будем меньше вспоминать маму?» Обычный детский эгоистичный страх, что новая связь отца сотрёт в его памяти маму.
Однажды, после особенно тяжёлого дня, Лаура сказала:
— Иногда я думаю, что тот твой текст был не ошибкой. Это был крик о помощи. И я, дура, решила, что могу его услышать. Но я не терапевт, Марчелло. Я просто усталая женщина, которая тоже боится темноты.
Так они сидели в тот вечер на его потёртом диване, плечом к плечу, в тишине, которая уже не была неловкой. Она была общей. Густой. Настоящей.
***
Их крупной проблемой стала работа, точнее рабочие отношения. Слухи сначала робкие, потом всё более наглые, поползли по офису, как плесень. Марчелло заметил, как коллеги замолкают, когда он подходит к кофейному автомату. Как его мнение на планёрках стали принимать либо слишком быстро, без обсуждения, либо, наоборот, разбирать с пристрастием, ища ошибки.
Лаура, казалось, ничего не замечала. Или делала вид. Она стала ещё холоднее и требовательнее к нему на совещаниях, перегибая палку в обратную сторону, пытаясь доказать свою беспристрастность. Это было невыносимо.
Однажды вечером, когда они остались вдвоем, Марчелло не выдержал.
— Я не могу больше так, — сказал он, глядя не на неё, а в темноту за окном.
— Что именно? — спросила Лаура, но в её голосе уже была усталая готовность услышать ответ.
— Это лицемерие. На работе ты делаешь вид, что я для тебя пустое место, а здесь… Здесь мы пытаемся строить что-то настоящее. У меня ощущение, что я раздваиваюсь. И я терплю поражение на обоих фронтах.
Лаура вздохнула. Она подошла и села напротив него.
— Я знаю. Я замечаю, как на тебя смотрят. Я вижу, как ты из-за этого съёживаешься. Но если ты уйдёшь, — она сделала паузу, — это будет выглядеть, как наше поражение. Как будто мы не смогли справиться. Как будто я тебя выжила.
— Это не поражение, — возразил Марчелло. — Это стратегическое отступление на более выгодные позиции. Ты — потрясающий профессионал, Лаура. И тебе не должны мешать. Мне — тем более. Я хочу, чтобы людей оценивали по тому, что мы делаем, а не по тому, кто с кем в отношениях.
— Ты нашёл что-то? — спросила она тихо, и в её глазах читался страх. Не за репутацию — а за него. За его уверенность в себе, и без того подорванную.
— Есть пара вариантов. Тот же уровень ответственности на первых этапах, но даже с повышениями по оплате. В «Крион Техе». Это… это шаг в сторону. Чтобы перевести дух. Чтобы мы с тобой могли быть просто нами, без этих вечных офисных игр в «начальника и подчинённого».
Она молчала, обдумывая. Это было тяжело для её перфекционистской натуры — признать, что система, её система, дала сбой из-за человеческого фактора. Её с ним фактора.
— Я чувствую себя виноватой, — наконец призналась она. — Как будто я лишаю тебя карьерных перспектив в компании.
— Ты даёшь мне перспективу на нормальную жизнь, — поправил он. — А карьеру я построю сам. Уже не ради того, чтобы забыться в работе, а ради нас. Чтобы мы могли на равных смотреть вперёд.
Через две недели Марчелло прошёл собеседование. Вечером того дня они с Лаурой и Софией отмечали это не в ресторане, а дома, пиццей. София, уже осмелевшая, спросила:
— Папа, а ты теперь будешь меньше уставать?
— Надеюсь, да, — улыбнулся он.
— И Лаура тоже будет меньше злиться?
Лаура фыркнула, но не стала отрицать.
— Буду стараться, — пообещала она. — Только ты меня контролируй.
Когда Марчелло вышел в последний день из офиса Apex Solutions, он чувствовал не потерю, а облегчение. Дверь лифта закрылась, отсекая знакомый мир строгой иерархии и немых вопросов в глазах коллег. В кармане завибрировал телефон.
Лаура (личный чат): «Вынес уже свой кактус с подоконника? Я всегда его ненавидела».
Марчелло: «Выбросил в мусорку гендира. Шучу. Забираю с собой. Как символ выживания в суровых условиях».
Лаура: «Идиот. Жду у тебя дома. София говорит, ты обещал ей новую игру».
Он вышел на улицу, и весенний воздух показался ему особенно свежим. Он ушёл не с поля боя. Он просто вышел из одной роли, чтобы полностью сосредоточиться на самой важной. На той, где не было титулов в подписи, но были две женщины, которые ждали его дома. И для которой ему больше не нужно было надевать маску.
***
Его предложение этой женщине не было сценой с кольцом на колене. Оно высказалось почти случайно, в разговоре о будущем Софии.
— Может, ей стоит сменить школу в следующем году, — размышляла Лаура вслух. — Там сильная математическая программа.
— Это далеко, — сказал Марчелло. — Придётся переезжать.
— Я знаю.
Пауза повисла в воздухе, насыщенная невысказанным.
— Ты готова к этому? — тихо спросил он. — К переезду? К нам? Ко всей этой… неразберихе надолго?
Она посмотрела на него. Не улыбаясь.
— Это страшнее любого контракта, который я когда-либо подписывала.
— И?
— И да. Я готова попробовать. Если ты готов к тому, что я буду всё портить и отступать. И что я никогда не буду Вероникой.
— Я не ищу вторую Веронику, — сказал он. — Я ищу тебя. Со всеми твоими коробками, которые ты боится распаковать, и с твоей безумной любовью к правильному порядку на кухне.
Иногда ночью Марчелло всё ещё брал телефон. Но он больше не писал на старый номер. Он открывал то первое, ошибочное сообщение к Лауре. «Я тебя люблю. Скучаю». Оно было отправлено в прошлую жизнь. Но каким-то странным, искривлённым путём оно привело его сюда. К этой кухне. К звуку дыхания спящей дочери в соседней комнате. К женщине, которая спала, отвернувшись, но её стопа касалась его голени — осторожно, как будто проверяя, на месте ли он.
Он давно не верил в судьбу. Он скорее верил в случайные ошибки, которые, если их не стирать, а нести, как ношу, могут неожиданно привести тебя домой. Только «домой» — это не место. Это тот, с кем тебе не страшно молчать в темноте.