Кухня была залита мягким светом закатного солнца, который обычно придавал уют их типовой «трешке». Но сегодня этот свет казался липким и тревожным. На столе остывал чай, а между Мариной и её свекровью, Антониной Петровной, висела тяжелая, почти физически ощутимая тишина.
Марина сжала пальцами край скатерти. Она старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал:
— Мама, мы же договаривались. Мы взяли этот кредит на ремонт детской, рассчитывая на общую кубышку. Вы сами сказали, что ваша пенсия — это вклад в наше общее будущее, раз уж мы живем вместе и тянем этот быт. А теперь выясняется, что вы сняли всё до копейки и… куда вы их дели?
Антонина Петровна, всегда такая тихая, всегда готовая услужить и посидеть с внуками, вдруг выпрямилась. В её глазах, обычно выцветших от времени, блеснул стальной блеск, которого Марина никогда раньше не видела. Она медленно отставила чашку, и тонкий фарфор звякнул о блюдце, как похоронный звон по семейному спокойствию.
— Я имею право тратить свою пенсию так, как хочу! — отрезала она. Голос её не дрогнул. — Я сорок лет отработала на заводе, Марина. Я стояла у станка, когда у меня ноги гудели так, что выть хотелось. Я заслужила эти крохи. И я не обязана отчитываться перед тобой за каждый рубль, будто я нерадивая школьница, пойманая на краже булочки.
Марина опешила. Это была не та Антонина Петровна, которая пекла блины по субботам.
— Но мы же семья! Игорь работает на двух работах, я вышла из декрета раньше срока… Мы рассчитывали на эти деньги! Это же тридцать тысяч, мама. Для нас сейчас это огромная сумма. Вы купили что-то дорогое? Шубу? Золото? Просто скажите!
— Я купила себе право на тайну, — горько усмехнулась свекровь. Она поднялась со стула, и её маленькая, сутулая фигура вдруг показалась Марине пугающе величественной. — Ты молодая, Марина. Ты думаешь, что жизнь — это график в Excel, где дебет сходится с кредитом. А жизнь — это то, что ускользает сквозь пальцы, пока ты считаешь чужие копейки.
Антонина Петровна вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. Марина осталась одна. В голове набатом била одна мысль: куда? Свекровь никогда не была расточительной. Она заваривала один пакетик чая дважды, экономила воду и знала все акции на гречку в округе. Подобный демарш был равносилен государственному перевороту в масштабах их отдельной квартиры.
Вечером вернулся Игорь. Он выглядел измотанным: серые круги под глазами, пропахшая дешевым кофе куртка. Марина не выдержала и вывалила всё прямо в прихожей.
— Она просто заявила, что это её деньги. Понимаешь? Твоя мать, которая всегда твердила, что «всё в дом», вдруг спрятала тридцать тысяч и выставила меня виноватой!
Игорь вздохнул, стягивая ботинки.
— Марин, ну может, она правда устала? Давай я с ней поговорю. Может, она присмотрела какой-нибудь санаторий или… ну, не знаю, зубы захотела вставить?
— Втихаря? От нас? Игорь, это не похоже на зубы. Она смотрела на меня так, будто я её враг.
Но разговор Игоря с матерью закончился ещё быстрее. Через десять минут он вышел из её комнаты, потирая переносицу.
— Она молчит. Сказала только, что «время пришло». Что это значит — я без понятия.
С этого дня жизнь в квартире изменилась. Антонина Петровна перестала готовить на всех. Она покупала себе минимум продуктов, запиралась в комнате и — что самое странное — начала уходить из дома в одно и то же время, в одиннадцать утра, возвращаясь лишь к вечеру. Она преобразилась: достала из шкафа старое, но элегантное пальто, которое берегла «на похороны», начала подкрашивать губы бледной помадой и пахнуть какими-то незнакомыми, терпкими духами.
Марина чувствовала, как внутри неё закипает ядовитая смесь обиды и любопытства. Она начала следить. Сначала просто из окна, провожая взглядом маленькую фигурку, уходящую в сторону метро. Потом — изучая чеки, которые свекровь по неосторожности оставляла в карманах домашнего халата.
Один из таких чеков и стал первой деталью пазла. Это был квиток из цветочного магазина на другом конце города. «Орхидеи. Премиум-упаковка».
Орхидеи? Кому пенсионерка может дарить дорогие цветы, на которые раньше даже не смотрела?
— Она кого-то нашла, — шепнула Марина мужу ночью.
— Кого, Марин? Ей шестьдесят восемь лет. Какие орхидеи?
— А вот такие! Она тратит деньги на какого-то мужчину. Или, что еще хуже, на секту. Ты видел, как она на нас смотрит? Свысока. Будто она знает что-то, чего не знаем мы.
На следующее утро Марина приняла решение. Она отпросилась с работы под предлогом визита к стоматологу. Когда Антонина Петровна в своём парадном пальто привычно щелкнула замком входной двери, Марина уже ждала у подъезда, прячась за углом.
Слежка привела её в старый район города, туда, где дома еще помнили довоенную лепнину и высокие потолки. Свекровь уверенно вошла в подъезд сталинки. Марина проскользнула следом, едва успев перехватить закрывающуюся дверь.
Поднимаясь по лестнице, Марина слышала стук собственного сердца. Она была уверена: сейчас она увидит либо альфонса, либо мошенника, выманивающего у старушки последние деньги. Но когда дверь на третьем этаже открылась, и Антонина Петровна зашла внутрь, Марина услышала не мужской голос.
Из-за двери донеслась приглушенная музыка — старое танго. И резкий, властный женский голос:
— Опаздываете, Тонечка. Время — это единственное, что у нас осталось, а вы его разбазариваете на общественный транспорт.
Марина замерла у двери, прижавшись ухом к холодному дереву. Обида сменилась ледяным оцепенением. О чем они говорят? Кто эта женщина? И почему её свекровь, всегда такая гордая, ответила так кротко:
— Извините, Елизавета Аркадьевна. Заторы. Но я принесла то, что вы просили.
Послышался шорох бумаги. Тот самый звук, с которым разворачивают пачки денег.
Марина стояла на лестничной клетке, боясь вздохнуть. Запах старого дерева, дорогого табака и какой-то лекарственной горечи пропитал этот подъезд. Она чувствовала себя шпионкой в дешевом детективе, но жгучая несправедливость — те самые «пенсионные» деньги, которые могли бы оплатить обои в цветочек для её дочери — гнала её вперед.
Она приоткрыла тяжелую дверь, которая, к её удаче, не была заперта на щеколду. Внутри была огромная прихожая с зеркалом в тяжелой раме, потемневшей от времени. Марина проскользнула внутрь, прячась за вешалкой с тяжелыми мужскими пальто, которые выглядели так, будто их не надевали с прошлого века.
— Садитесь, Тонечка, — раздался тот же властный голос из глубины квартиры. — Вы бледны. Снова воевали со своей невесткой?
Марина затаила дыхание. Она услышала, как скрипнули ножки стула.
— Марина хорошая девочка, Елизавета Аркадьевна, — тихо ответила свекровь. — Просто она не понимает. Она думает, что жизнь — это прямая линия. Работа, дети, ипотека, старость. Она не знает, что такое, когда эта линия обрывается в самом интересном месте.
— Все они так думают, пока не почувствуют холод в затылок, — хмыкнула невидимая Елизавета. — Давайте деньги. Здесь всё?
— Всё. Тридцать тысяч, как и договаривались. Это за прошлый месяц и… аванс за следующий.
Марина едва не вскрикнула. Аванс? Значит, это не разовая трата. Это система. Она представила, как из их семейного бюджета ежемесячно утекает сумма, равная зарплате Игоря за две недели, и ярость новой волной ударила в голову. Но слова свекрови о «линии, которая обрывается», заставили её помедлить с разоблачением.
— Хорошо, — послышался шелест купюр. — Тогда начнем. В прошлый раз мы остановились на сорок пятом годе. Вы помните, что обещали рассказать? О том письме из Берлина.
— Я помню, — голос Антонины Петровны зазвучал иначе. В нем появилось что-то певучее, несвойственное её обычной сухой манере речи. — Письмо пришло в июне. Мама спрятала его под матрас, потому что боялась отца. В письме было сказано: «Жди меня у старой мельницы, когда зацветет жасмин». Но жасмин уже отцветал, а он всё не шел…
Марина нахмурилась. Какое письмо? Какой сорок пятый год? Антонина родилась позже. Она слушала, как свекровь начинает рассказывать длинную, путаную, но невероятно красивую историю о любви офицера и балерины, о тайных встречах в разрушенном городе, о броши с сапфиром, заложенной в ломбард ради буханки хлеба.
Это не было похоже на бред сумасшедшей. Это было похоже на… сценарий? Или на признание.
Прошло около часа. Марина затекла, стоя в тесной прихожей, но не могла уйти. Она видела в щелку двери часть комнаты: тяжелые бархатные шторы, рояль, заваленный нотами, и профиль Елизаветы Аркадьевны — женщины лет восьмидесяти с идеально прямой спиной и высокой прической. Она что-то быстро записывала в тетрадь, изредка прерывая свекровь короткими вопросами.
Когда Антонина Петровна закончила, в комнате повисла тишина.
— Вы делаете успехи, Тоня, — мягко сказала старуха. — Ваша память восстанавливается. Но вы понимаете, что это только верхушка айсберга? Нам нужно добраться до того, что вы заблокировали. До того дня в Ленинграде.
— Я боюсь, — прошептала свекровь. — Если я вспомню всё, я не смогу смотреть в глаза Игорю.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. При чем тут её муж? Какая тайна может связывать пенсию свекрови, блокадный Ленинград и их тихую семью?
В этот момент в прихожей зазвонил стационарный телефон. Громкий, дребезжащий звук разрезал тишину. Марина вздрогнула и случайно задела вешалку. Тяжелое пальто с грохотом упало на пол.
— Кто здесь?! — крикнула Елизавета Аркадьевна.
Марина поняла, что бежать бессмысленно. Она вышла на свет, чувствуя себя пойманным вором, но стараясь сохранять остатки достоинства.
— Это я, — сказала она, глядя прямо на свекровь.
Антонина Петровна побледнела. Она медленно поднялась со стула, её руки задрожали.
— Марина? Ты… ты следила за мной?
— Я следила за нашими деньгами, мама! — Марина перешла в наступление, стараясь заглушить чувство стыда. — За деньгами, которые вы отдаете этой женщине! Зачем? Кто она такая? Экстрасенс? Мошенница? Она заставляет вас рассказывать сказки про сорок пятый год за тридцать тысяч в месяц? Это же грабеж!
Елизавета Аркадьевна спокойно отложила ручку. Она посмотрела на Марину сквозь очки в тонкой оправе с таким презрением, что той захотелось уменьшиться в размерах.
— Девочка, — холодно произнесла старуха, — я — профессор кафедры психоанализа на пенсии. И я — единственная, кто удерживает вашу свекровь от того, чтобы она окончательно не потеряла рассудок.
— Что вы несете? — выдохнула Марина. — Она здорова. Она просто… она просто сошла с ума на почве денег!
— Марина, замолчи, — тихо сказала Антонина Петровна. — Пожалуйста. Уходи.
— Нет, я не уйду! — Марина подошла к столу и ударила по нему ладонью. — Игорь вкалывает как проклятый, мы считаем каждую копейку, а вы платите за «беседы»? Если вам нужен психолог, есть бесплатные клиники!
— Бесплатные клиники не занимаются регрессивным гипнозом и восстановлением подавленной памяти о семейных преступлениях, — отрезала Елизавета Аркадьевна. — Тоня, расскажите ей. Или это сделаю я, и тогда ваша «идеальная семья» рассыплется сегодня же.
Свекровь опустилась обратно на стул. Она выглядела так, будто в один миг постарела еще на десять лет.
— Она имеет право знать, — прошептала она. — Но не так. Не здесь.
— Рассказывайте, — Марина скрестила руки на груди, хотя внутри всё дрожало.
— Ты думаешь, Марина, что Игорь — мой родной сын? — вдруг спросила Антонина Петровна.
Мир вокруг Марины на мгновение поплыл.
— О чем вы? Конечно, он ваш сын. Есть фотографии, есть…
— Нет фотографий, где я беременна, — горько перебила свекровь. — Нет ни одной. Мой муж, царство ему небесное, привез его из поездки в Калининград, когда Игорю было три месяца. Он сказал, что это сын его погибшего брата. Мы оформили документы, мы вырастили его как своего. Но я всегда знала, что там была другая история. Страшная история. И эти деньги… я плачу Елизавете, чтобы она помогла мне найти его настоящую мать. Потому что она жива. И она ищет его все эти тридцать лет.
Марина почувствовала, как в горле пересохло.
— Но зачем? Зачем сейчас?
— Потому что месяц назад мне пришло письмо, — Антонина Петровна достала из сумки помятый конверт без обратного адреса. — В нем было написано: «Я знаю, где мой сын. Верни его, или я заберу его сама. Цена возврата — три миллиона. Или его жизнь».
Свекровь подняла глаза на Марину. В них была такая бездонная боль, что Марине стало тошно от собственной мелочности.
— Моя пенсия — это капля в море, Марина. Я пытаюсь договориться. Я пытаюсь понять через Елизавету Аркадьевну, кто эта женщина и можно ли ей верить. Я хотела защитить вас. Но теперь… теперь ты здесь.
В этот момент входная дверь в квартиру Елизаветы Аркадьевны, которую Марина не закрыла плотно, медленно отворилась. На пороге стоял человек в темном капюшоне. В его руке был зажат тяжелый предмет, подозрительно похожий на пистолет.
— Как трогательно, — раздался низкий, хриплый голос. — Семейный совет в сборе. А я как раз за авансом.
Воздух в комнате мгновенно стал разреженным, словно из него выкачали весь кислород. Марина замерла, её рука всё ещё лежала на столе, но пальцы онемели. Человек в капюшоне не двигался, его фигура заслоняла свет из коридора, превращая его в зловещий силуэт.
— Кто вы такой? — голос Елизаветы Аркадьевны прозвучал неожиданно твердо. Профессор не потеряла самообладания; она лишь поправила очки, хотя её веки мелко дрожали. — Это частная территория. Вы совершаете преступление.
— Преступление было совершено тридцать лет назад, почтенная дама, — хрипло отозвался незнакомец. Он шагнул в круг света от настольной лампы. Это был мужчина неопределенного возраста, в поношенной куртке, с лицом, изборожденным шрамами не то от аварии, не то от дурной жизни. — Когда эта святая женщина, — он кивнул на побледневшую Антонину Петровну, — купила себе живую игрушку у вокзальной шлюхи.
— Это ложь! — выкрикнула свекровь, вскакивая. — Мой муж привез Игоря от брата! Мы… мы спасли его!
— Спасли? — мужчина усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Вы купили его за пачку денег и золотые часы. Мать Игоря тогда была в отчаянии, ей нужно было дозу или билет в один конец, неважно. Но теперь она… скажем так, обрела просветление. И хочет получить свою долю за все упущенные годы материнства.
Марина смотрела то на свекровь, то на незнакомца. В голове крутился вихрь из обрывков фраз: «три миллиона», «другая история», «жизнь сына». Всё, во что она верила — их маленькая уютная жизнь, ипотека, планы на отпуск — рассыпалось в прах. Игорь не был тем, кем себя считал. Вся их семья была построена на фундаменте из лжи и купленного ребенка.
— Где она? — выдавила Марина. — Мать Игоря. Почему она не пришла сама?
— Она не любит официальных визитов, — мужчина поигрывал тяжелым предметом в руке — теперь стало ясно, что это старый, вороненый пистолет. — Она прислала меня, своего верного друга. Чтобы я напомнил Тонечке, что время идет. Тридцать тысяч в месяц — это смешно. Это даже не покрывает проценты за ожидание. Нам нужны настоящие деньги.
— У нас их нет! — Марина сорвалась на крик. — Мы в долгах, у нас кредит! Откуда у пенсионерки и простых рабочих три миллиона?
— Продадите квартиру, — равнодушно бросил незнакомец. — Или мы обратимся напрямую к Игорю. Представляете, как обрадуется ваш муж, когда узнает, что его «мамочка» — обычная скупщица краденого? Что его жизнь была куплена на вокзале? Как он посмотрит на вас всех?
Антонина Петровна закрыла лицо руками и тихо завыла — тонко, по-собачьи. Елизавета Аркадьевна тем временем медленно потянулась к ящику стола, но мужчина мгновенно вскинул пистолет.
— Не советую, профессор. Я не посмотрю на ваши звания.
— Вы совершаете ошибку, — спокойно произнесла Елизавета. — Вы опираетесь на ложные воспоминания больной женщины. Мать Игоря умерла много лет назад, я нашла записи в архивах. Вы — просто мошенник, который узнал старую семейную сплетню.
Мужчина на секунду замешкался. Его уверенность едва заметно пошатнулась. Марина заметила это движение — секундную слабость хищника. В её душе страх начал уступать место холодной, расчетливой ярости. Эта женщина, её свекровь, которую она минуту назад презирала, сейчас выглядела как загнанный зверь. И Марина, сама того не ожидая, почувствовала прилив защитного инстинкта. Это была её семья. Каким бы ни было прошлое, будущее принадлежало ей.
— Уходите, — сказала Марина, делая шаг вперед, закрывая собой свекровь. — Уходите сейчас, и мы не вызовем полицию. Вы ничего не получите. Ни копейки.
— Ты смелая, девочка, — мужчина сузил глаза. — А если я сейчас нажму на курок?
— Тогда вы не получите три миллиона, — отрезала она. — Вы получите пожизненное. А Игорь… Игорь справится. Он сильнее, чем вы думаете.
В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на стене. Мужчина колебался. Он явно не ожидал сопротивления от «молодой невестки», которую считал лишь дополнением к интерьеру.
— Ладно, — наконец произнес он, опуская оружие. — Сегодня ваш счастливый день. Но передайте Игорю: привет от «тети Люси». Он поймет. Или не поймет — тогда объясните сами. У вас неделя, чтобы собрать первую крупную сумму. Иначе… — он не договорил, развернулся и быстро вышел из квартиры, хлопнув дверью.
Антонина Петровна сползла со стула на пол. Марина бросилась к ней.
— Мама! Мама, посмотрите на меня! Он ушел.
— Он вернется, — шептала свекровь, раскачиваясь из стороны в сторону. — Люся… он сказал «Люся». Значит, она правда жива. Она обещала мне, что никогда не появится. Она взяла деньги и клялась на иконе…
Елизавета Аркадьевна подошла к ним и положила руку на плечо Марины.
— Нам нужно вызвать полицию. И нам нужно рассказать всё Игорю. Тайны, которые оплачиваются пенсией, — это яд. Он убивает медленно, но верно.
— Нет! — вскрикнула Антонина Петровна. — Он возненавидит меня! Он не простит!
Марина подняла глаза на свекровь. Сейчас, в этом беспорядке, среди чужих вещей и старых теней, она впервые увидела в матери мужа не врага и не обузу, а женщину, которая совершила страшную ошибку из-за огромной любви.
— Я сама ему скажу, — тихо произнесла Марина. — Но сначала, мама, вы расскажете мне всё. Без гипноза и без профессоров. Каждое слово. С того самого дня, когда отец привез его домой.
Они вышли из сталинки через полчаса. Город жил своей жизнью: шумели машины, люди спешили домой с работы, покупали хлеб и молоко. Но для Марины мир стал другим. Он стал сложнее, грязнее, но в то же время — пронзительно важным.
— Куда мы теперь? — спросила Антонина Петровна, ёжась в своем парадном пальто.
— Домой, — ответила Марина, беря её под руку. — Нам нужно приготовить ужин. Игорь придет голодный. И… нам нужно решить, как мы будем защищать наш дом.
По дороге в метро Марина молчала. Она думала о том, что тридцать тысяч, которые свекровь тратила на профессора, были её попыткой купить индульгенцию. Попыткой вспомнить детали того договора на вокзале, чтобы найти лазейку, юридическую или моральную, способную защитить её сына. Она не «проматывала» деньги. Она вела свою тихую, отчаянную войну.
Когда они подошли к дверям своей квартиры, Марина заметила на ручке двери привязанный обрывок черной ленты. Сердце пропустило удар.
— Что это? — прошептала свекровь.
Марина сорвала ленту и скомкала её в кулаке.
— Это просто мусор, мама. Идите в квартиру.
Внутри пахло привычным домом, но тишина была зловещей. Игоря еще не было. Марина прошла на кухню, поставила чайник и повернулась к свекрови.
— Начинайте, мама. Кто такая Люся?
Антонина Петровна села за стол, тот самый, где утром произошла их ссора. Она посмотрела на свои натруженные руки и начала говорить.
История была гораздо страшнее, чем Марина могла себе представить. Это не был просто выкуп ребенка. В деле был замешан поджог, исчезновение документов и человек, который все эти годы следил за их семьей из тени, выжидая, когда «вклад» вырастет и его можно будет обналичить с процентами.
И в этот момент замок входной двери щелкнул. Игорь вернулся. Но он был не один. Из прихожей донесся смех — чужой, женский, хрипловатый.
— Мам, Марин, вы дома? — крикнул Игорь. — Посмотрите, кого я встретил! Представляете, какая встреча? Наша дальняя родственница из Калининграда. Тетя Люся!
Марина и Антонина Петровна переглянулись. Лицо свекрови стало цвета мела. Марина медленно взяла со стола кухонный нож и спрятала его за спину.
Марина чувствовала, как по позвоночнику стекает ледяная капля пота. Нож в её руке за спиной казался непосильно тяжелым и одновременно — единственной точкой опоры в рушащемся мире. Антонина Петровна не шевелилась. Она смотрела на дверной проем кухни так, словно там разверзлась бездна.
В кухню вошел Игорь. Он сиял — редкое зрелище для человека, работающего на износ. За его плечом маячила фигура. Женщина.
Она была одета слишком ярко для своего возраста: аляпистый шелковый платок, массивные клипсы, которые оттягивали мочки ушей, и густой слой тонального крема, пытающийся скрыть глубокие морщины. Но глаза — пронзительные, хищные, светло-серые — были точь-в-точь как у Игоря. Это сходство ударило Марину под дых сильнее любого оружия.
— А вот и мы! — радостно провозгласил Игорь, не замечая гробовой тишины. — Представляете, выхожу из метро, а ко мне подходит дама. Спрашивает, как пройти к нашему дому. Слово за слово… Мам, ты чего? Ты что, не узнаешь Людмилу? Она говорит, вы в юности не разлей вода были в Калининграде.
Людмила — та самая «тетя Люся» — сделала шаг вперед. Её взгляд скользнул по Марине, задержался на побледневшей свекрови и наполнился торжествующим блеском.
— Здравствуй, Тонечка, — пропела она хриплым, прокуренным голосом. — Столько лет, столько зим. Ты совсем не изменилась… разве что раздобрела на казенных-то харчах. А мальчик-то какой вырос! Копия — мой… то есть, копия твоего мужа, царство ему небесное.
— Игорек, — голос Антонины Петровны сорвался на шепот. — Сходи… сходи в магазин. Мы забыли хлеба. И молока. Сходи, сынок.
— Мам, какой хлеб? Я только зашел! Давайте чаю попьем, человек с дороги…
— Игорь, выйди, — Марина шагнула вперед, выходя из тени. Её голос прозвучал так холодно, что муж невольно вздрогнул. — Нам нужно поговорить с твоей… родственницей. По-женски. Иди. Пожалуйста.
Игорь переводил взгляд с жены на мать. В воздухе искрило. Даже он, со своей мужской прямолинейностью, почувствовал, что под ковром семейного уюта шевелится нечто склизкое и опасное.
— Что происходит? — он нахмурился. — Марин?
— Иди, — повторила она.
Когда входная дверь за Игорем закрылась, маски были сброшены. Людмила по-хозяйски отодвинула стул и села, закинув ногу на ногу. Она достала из сумочки тонкую сигарету, но, взглянув на Марину, передумала зажигать.
— Ну что, Тоня, — начала «гостья», — невестка у тебя с зубами. Это хорошо. Значит, деньги найдет быстро. Мой человек передал, что вы сегодня строили из себя героев в квартире той старой ведьмы-профессорши. Зря. Я не люблю, когда мои курьеры возвращаются с пустыми руками.
— Вы не получите ничего, — Марина выложила нож на стол. Громкий стук стали о дерево заставил Людмилу вздрогнуть. — Я знаю, кто вы. И знаю, что вы сделали. Вы продали ребенка. Совершили сделку, у которой нет срока давности в аду, даже если он есть в уголовном кодексе.
— Продала? — Людмила зло рассмеялась. — Я дала ему шанс! В той конуре, где я жила, он бы сдох от голода или инфекции через неделю. А твоя свекровь выла от бесплодия. Мы помогли друг другу. Но инфляция, деточка, вещь жестокая. Тридцать лет тишины стоят дорого.
— Мы заявим в полицию, — подала голос Антонина Петровна. Она вдруг выпрямилась. — Я пойду под суд за подделку документов, я готова. Я сяду. Но и ты, Люся, пойдешь за шантаж и торговлю людьми. Мы пойдем вместе. Тебе есть что терять, кроме своих клипс? А мне — нет. Я свою жизнь уже прожила.
Людмила прищурилась. Она явно не ожидала такой решимости от «тихой Тонечки».
— Ты не сделаешь этого. Ты погубишь Игоря. Его уволят, его жизнь превратится в ад, когда все узнают, чьей кровью он помазан.
— А он уже знает, — соврала Марина, глядя прямо в глаза шантажистке. — Мы всё ему рассказали перед вашим приходом. Именно поэтому он ушел не за хлебом, а в отделение. Он любит мать, которая его вырастила. А вас он презирает. Для него вы — биологический мусор, который случайно проходил мимо тридцать лет назад.
Это была авантюра. Марина блефовала, ставя на кон всё. В коридоре послышался шорох — Игорь не ушел. Он стоял там, за дверью, и всё слышал. Марина видела его тень в щели под дверью.
Людмила вскочила. Её лицо перекосилось, обнажив застарелую злобу и страх.
— Ах вы… дряни! Думаете, я шучу? Мой человек сейчас внизу. Один звонок — и ваша машина сгорит. Второй — и дочка ваша из садика не вернется!
При упоминании дочери Марина потеряла контроль. Она схватила нож, но не успела сделать и шага. Дверь кухни распахнулась.
Игорь стоял на пороге. Он был страшен. Бледный, с раздувающимися ноздрями, он казался вдвое больше обычного. Он не кричал. Он подошел к Людмиле и взял её за локоть. Хватка была такой, что женщина взвизгнула.
— Вон, — тихо сказал он.
— Игорек, деточка, это всё ложь, они тебя настраивают… — залепетала Людмила, пытаясь вырваться.
— Я слышал всё, — Игорь потащил её к выходу. — Про «живую игрушку», про «цену тишины». Если я еще раз увижу тебя или твоего «курьера» в радиусе километра от моей семьи — я забуду, что я законопослушный человек. У меня в гараже есть инструменты, которыми очень удобно закапывать мусор. Ты меня поняла?
Он вышвырнул её за дверь и запер замок на все обороты. В квартире снова стало тихо.
Игорь вернулся на кухню. Он не смотрел на жену. Он подошел к Антонине Петровне, которая сжалась в комок, ожидая приговора. Он долго молчал, а потом просто опустился перед ней на колени и положил голову ей на колени.
— Мам… почему ты молчала? — глухо спросил он. — Почему ты тратила свою пенсию на этих шарлатанов и боялась меня? Неужели ты думала, что бумажка из роддома важнее, чем тридцать лет, когда ты дула на мои разбитые коленки?
Антонина Петровна зарыдала, гладя его по волосам своими натруженными, дрожащими руками. Марина отвернулась к окну, вытирая слезы.
Прошел месяц. Ремонт в детской всё-таки начали — на те самые деньги, которые «сэкономила» свекровь, когда Игорь официально запретил ей платить профессору и уж тем более шантажистам.
Людмила исчезла так же внезапно, как и появилась. Оказалось, что блеф Марины сработал: такие, как Люся, боятся огласки и сильных мужчин больше, чем совести. К тому же, Елизавета Аркадьевна, чувствуя свою вину за то, что «вытащила» эту историю наружу, помогла через свои связи в органах «припугнуть» сомнительных личностей, крутившихся возле их дома.
Субботнее утро. На кухне пахнет блинами.
— Мама, — крикнула Марина из комнаты, — вы опять купили самое дорогое масло? Я же просила экономить!
Антонина Петровна выглянула из кухни, повязывая фартук. В её глазах больше не было стального блеска страха — только мягкий свет и капелька прежнего упрямства.
— Я имею право тратить свою пенсию так, как хочу! — весело отозвалась она. — И сегодня я хочу, чтобы моя внучка ела самые вкусные блины в этом городе.
Марина улыбнулась. Иногда, чтобы обрести истинный покой, нужно было позволить старым тайнам сгореть дотла. И на этом пепле построить что-то действительно настоящее.
— Хорошо, мама, — согласилась Марина, заходя на кухню и обнимая свекровь. — Ваше право. В конце концов, в этой семье мы все имеем право на капельку сумасбродства.
За окном цвел жасмин. На этот раз его аромат не предвещал беды — он просто наполнял комнату запахом новой, честной жизни.
