Кирилл спросил между котлетой и компотом.
– Мам, а почему у тебя подруг нет?
Вилка замерла на полпути ко рту. Я положила её обратно — аккуратно, чтобы не звякнула.
– С чего ты взял?
– Ну, — он пожал плечами, — у Ваньки мамка постоянно где-то. То кино, то маникюр этот. А ты всегда дома. Или на работе.
Двенадцать лет — а уже видит то, что я прячу.
Я встала, отнесла тарелку к раковине. Открыла воду, хотя мыть не собиралась. От плиты ещё тянуло жареной картошкой — Кирилл любит с корочкой.
– Мне хватает вас с папой.
– Это не то.
– В смысле?
– Ну, подруги — это другое. Там секреты всякие, сплетни. Девчонки ж все такие.
Я усмехнулась — спиной к нему, так что он не видел.
– Не все.
– Да ладно.
Вода лилась в раковину. Я смотрела, как закручивается воронка у слива.
– У меня были подруги. Давно.
– И чё, поссорились?
Поссорились. Какое детское слово. Будто из-за куклы в песочнице.
– Что-то вроде того.
Я закрыла воду. Обернулась. Кирилл смотрел на меня, подперев подбородок кулаком. Ждал.
– Доедай, — сказала я. — У тебя секция через час.
Он закатил глаза, но вернулся к котлете. Вопрос повис в воздухе — не получил ответа, но и не растворился.
Я села обратно за стол. Бабушкин, круглый, с подпиленной ножкой. За ним когда-то сидели мы с Леной. Пили чай, хохотали, делили на двоих последнее печенье.
Пятнадцать лет назад.
***
Лену я встретила в пятом классе.
Её привели посреди четверти — новенькая, из другого города. Тощая, чёлка до бровей, веснушки на носу рассыпаны как крошки. Учительница посадила её рядом со мной.
Первую неделю мы молчали. Она рисовала в тетради лошадей, я косилась и думала — странная.
А потом на переменке она сказала:
– У тебя ямочка на подбородке. Прикольная.
И всё. С этого началось.
Двенадцать лет дружбы. С пятого класса до моего развода.
Мы плели браслеты из бисера в летнем лагере. Сине-белые, с кривыми буквами «ЛМ» — Лена и Марина. Дурацкие, косые. Мой до сих пор лежит в шкатулке под письмами от бабушки.
Мы вместе провалили экзамены в педагогический. Вместе устроились в обувной магазин. Вместе уволились, когда хозяин начал орать из-за каждой мелочи.
Лена знала обо мне всё. Что я до двадцати лет боялась спать без света. Что первый парень бросил меня через неделю и я ревела месяц. Что я храню дневник с восьмого класса и никому его не показываю.
Я думала — она тоже рассказывает мне всё.
***
Олега я встретила в двадцать. Он работал на складе, куда мы с Леной устроились после обувного. Высокий, широкоплечий, говорил мало. Смотрел прямо, без ужимок. А когда улыбался — я забывала, о чём думала.
Лена одобрила. Сказала — бери, пока не увели.
Через полгода мы съехались. Через год — расписались. Лена была свидетельницей, стояла рядом в загсе в сиреневом платье. Держала мой букет, пока я расписывалась.
Два года прошли ровно. Олег работал, я работала. Снимали однушку с отклеивающимися обоями и продавленным диваном. По вечерам смотрели фильмы, по выходным ездили к его маме.
Лена приходила в гости. Иногда с очередным парнем — она их меняла часто. Иногда одна. Мы сидели на кухне, пили вино, болтали. Олег уходил в комнату, говорил — вам пошептаться надо.
Я была благодарна. Понимающий муж, лучшая подруга рядом. Чего ещё желать.
***
Нашла переписку случайно.
Олег оставил телефон на столе и ушёл в душ. Экран засветился — сообщение. Я глянула машинально.
«Когда скажешь ей?»
Отправитель — Лена.
Буквы поплыли. Я открыла чат — пароля не было, Олег никогда не ставил.
Переписка за три месяца. «Скучаю». «Когда увидимся». «Хочу тебя». И фотографии — от некоторых к горлу подкатило.
Телефон выскользнул, ударился об пол. Экран треснул наискось — от угла к центру.
Олег вышел из ванной. Увидел меня. Увидел телефон.
И сразу понял.
Он сел на диван, потёр шею сзади — жест, который я раньше считала милым. Когда он так делал, я думала — устал, надо пожалеть.
– Мы с Леной... — он смотрел в пол. — Прости. Так вышло.
Так вышло.
Два слова вместо объяснения. Как будто они что-то значили.
Горло сжало — воздух не проходил. Я открыла рот, но звука не было.
– Я съеду, — сказал он. — Завтра.
Съехал к ней. Узнала через неделю от общей знакомой.
Развод оформили за полгода. Делить было нечего — ни квартиры, ни детей.
С Леной я больше не разговаривала. Она звонила первые дни — я сбрасывала. Писала — я удаляла, не читая. Потом перестала.
Через год встретила Виталика. Ещё через год родила Кирилла. Новая жизнь, как принято говорить.
Только подруг в этой жизни не было.
***
Первый раз я попробовала года через четыре после развода.
Коллега Наташа. Работали вместе в детском саду, вместе дежурили на утренниках. Она любила болтать в тихий час, пока дети спят.
Однажды позвала меня на кофе после работы.
Мы сидели в кофейне у метро. Пахло молотым кофе и чем-то сладким — ванилью или корицей. Наташа рассказывала про мужа: какой молодец, как помогает с ребёнком, куда ездили в отпуск.
А потом спросила:
– А твой как? Расскажи.
Я молчала.
Она симпатичная. Не красавица, но живая. Смеётся громко, глаза блестят. Виталику такие нравятся.
Зачем ей знать про моего мужа? Зачем столько вопросов?
– Нормальный, — я пожала плечами. — Работает, помогает.
Наташа кивнула и сменила тему. Наверное, почувствовала.
Больше на кофе я не соглашалась. Через пару месяцев она перестала звать.
Когда это случилось, плечи сами опустились — будто груз сняли.
***
Второй раз — когда Кириллу было семь.
На работу пришла новенькая — Света. Моя ровесница, переехала из Саратова. Никого в городе не знает.
Мы стали обедать вместе. Разговаривали о работе, о детях, о ерунде. Ничего личного.
Света рассказала, что её бывший изменял. Секретарша, классика. Я кивала, сочувствовала. Не сказала, что у меня было хуже. Что не секретарша — подруга детства. Что это больнее.
Однажды она позвала в кино на выходных.
Согласилась сама не знаю зачем.
Посмотрели какую-то мелодраму. Потом сидели в кафе, пили чай. Света смеялась, трогала меня за руку, когда хотела что-то подчеркнуть.
Как Лена.
Лена тоже так делала. Хваталась за локоть, наклонялась, говорила «слушай-слушай».
Я отодвинулась. На пару сантиметров, незаметно.
Света заметила.
– Ты какая-то закрытая, — сказала она. — Сложно к тебе подступиться.
– Характер такой.
– Ну, если что — я рядом. Можем ещё куда-нибудь сходить.
Я кивнула.
Она писала потом несколько раз. «Может, в кино?». «Есть билеты на выставку, пойдёшь?». Я отвечала — занята, не могу, как-нибудь потом.
Потом не наступило.
На работе мы здороваемся, иногда обедаем вместе. Но не больше.
***
Кирилл доел котлету и смотрел на меня.
– Мам.
– М?
– Ты сегодня странная какая-то.
– Обычная.
– Не-а. — Он помотал головой, смахнул чёлку с глаз. — Ты всегда так делаешь.
– Как?
– Уходишь от вопроса.
Когда он успел вырасти?
– У меня была подруга, — сказала я. — Дружили с детства. Много лет.
Кирилл отложил телефон, подался вперёд.
– И чё?
– Она сделала... плохое. Очень. Не мне напрямую — нашей семье. Той, первой семье.
– Украла что-то?
– Нет. Хуже.
– Чё может быть хуже?
Мужа. Доверие. Способность верить кому-то, кроме себя.
Но этого я не могла сказать двенадцатилетнему.
– Поверь — хуже. Иди собирайся, опоздаешь.
Он хотел ещё спросить — я видела. Но вздохнул и пошёл в комнату.
Я осталась на кухне.
За окном темнело. Лампа отбрасывала жёлтый свет на круглый стол. На магниты на холодильнике — Кирилл привёз из Турции, когда ездил с Виталиком.
Я открыла верхний шкафчик, достала шкатулку. Деревянную, с облупившимся лаком.
Внутри — бабушкины письма. Мои детские рисунки. И он — браслет из бисера. Сине-белый, с кривыми буквами «ЛМ».
Взяла в руки.
Лена наверняка свой выбросила. Или забыла, что он вообще был.
А я храню.
Пятнадцать лет храню.
Зачем? Чтобы помнить, как больно было? Чтобы не забыть, почему нельзя доверять? Или чтобы когда-нибудь суметь выбросить — и понять, что отпустила?
Горло сдавило.
Пятнадцать лет я живу за этой стеной. Улыбаюсь коллегам, болтаю с мамами одноклассников, поддерживаю разговоры в очереди к врачу. Но близко — никого.
Ни одной подруги, которой можно позвонить ночью. Ни одной, с кем можно просто помолчать. Ни одной, кому можно сказать — мне плохо, побудь рядом.
Виталик хороший муж. Но он не понимает некоторых вещей. Не понимает, зачем обсуждать чужие проблемы или пересматривать один и тот же сериал. Не понимает, что иногда нужен человек, который просто кивнёт и скажет — да, это несправедливо. Без советов. Без решений.
Это могла бы дать подруга.
Но каждый раз, когда я думаю попробовать, я вижу Ленины веснушки. Слышу её «слушай-слушай». Чувствую, как телефон выскальзывает из пальцев.
И отступаю.
***
Виталик пришёл с работы, когда Кирилл уже вернулся с секции.
– Привет. — Он поцеловал меня в висок. — Чего задумчивая?
– Кирилл спросил, почему у меня нет подруг.
Виталик замер с ключами в руке.
– И что ты ответила?
– Ничего. Ушла от ответа.
Он сел рядом, накрыл мою руку своей.
– Это не обязательно, знаешь. Подруги эти. Мне хватает, что ты со мной.
– А мне?
Он нахмурился.
– В смысле?
– Мне хватает?
Виталик молчал. Он знает историю — в общих чертах. «Была подруга, предала, теперь не дружу близко». Без деталей. Без фотографий в телефоне. Без того, как я сидела на полу рядом с разбитым экраном и не могла вдохнуть.
– Мне кажется, тебе надо попробовать, — сказал он наконец. — Эта Света, с работы — она вроде адекватная.
– Ты её один раз видел.
– Показалась ничего.
Лена тоже казалась «ничего». Двенадцать лет казалась.
– Не знаю. — Я встала. — Пойду ужин разогрею.
***
Ночью лежала без сна.
Две женщины за пятнадцать лет. Наташа и Света. Обе — нормальные. Обе ничего плохого не сделали.
Это Лена предала. Не они.
Но я смотрю на каждую новую знакомую и вижу Лену. Жду удара. Жду, что она заберёт что-то моё.
Глупо?
Наверное.
Но эта глупость сидит внутри пятнадцать лет. Её не выковырять словами «просто доверься».
Кирилл вчера сказал — мам, а ты когда-нибудь попробуешь? Ну, завести подругу?
Не знаю.
Честно — не знаю.
Потому что каждый раз, когда думаю об этом, чувствую, как сжимаются пальцы. Будто снова держу тот телефон.
А ещё я думаю — может, дело не в Лене? Может, я просто трусиха, которой проще спрятаться, чем рискнуть? Может, я наказываю не других — а себя?
Но если себя — значит, за что-то?
Значит, есть за что?
***
Прошёл месяц.
Кирилл больше не спрашивал. Но я видела — он замечает. Как прихожу с работы одна. Как в выходные сижу с книжкой. Как отвечаю «нет» на Виталиково «может, сходим куда-нибудь с Пашкой и его женой».
Света написала вчера: «Есть лишний билет на выставку, пойдёшь?».
Смотрела на сообщение минут десять.
Она не виновата в том, что сделала Лена.
Но я написала: «Прости, не смогу».
Она ответила: «Ок».
Ещё одна. И снова я.
Браслет всё ещё лежит в шкатулке. Я не выбросила. Не смогла.
То ли храню как напоминание.
То ли жду, когда хватит сил выбросить и начать сначала.
Впереди лучшее — оставайтесь со мной, подпишитесь!