Виталий жевал котлету с таким видом, будто делал одолжение всему мировому общепиту. Елена наблюдала за ним поверх очков, методично протирая кухонное полотенце. В воздухе висело напряжение, плотное и липкое, как тесто на пирожки, которое перестояло в тепле.
Котлеты были, между прочим, «Пожарские», по рецепту из старой советской книги, с хрустящей корочкой и сливочным маслом внутри. Но Виталик, кажется, вкуса не чувствовал. Он вообще в последнее время вел себя странно: прятал телефон под подушку, как подросток, застуканный за просмотром взрослых картинок, и вздыхал так тяжело, что кошка Мурка пугливо спрыгивала с подоконника.
— Лена, нам надо поговорить, — наконец выдавил он, отодвигая тарелку. Котлета осталась недоеденной ровно наполовину. Непорядок. Продукты нынче стоят столько, что выбрасывать еду — грех, сравнимый с изменой Родине.
Елена аккуратно сложила полотенце.
— Говори, Виталя. Только если ты опять про то, что нам срочно нужен новый спиннинг, то напомню: старым ты пользовался ровно один раз, когда мы ездили на Волгу в позапрошлом году. И поймал ты тогда, помнится, только корягу и собственный палец.
Виталий поморщился, как от зубной боли.
— При чем тут спиннинг, Лен? Ты вечно всё сводишь к бытовухе. А я о высоком. О душе. О… смысле.
Елена внутренне подобралась. Когда мужик на шестом десятке начинает рассуждать о душе, это обычно означает одно из двух: либо он попал в секту, либо у него появилась женщина, которая убедила его, что он — непризнанный гений и орел, которого дома держат в клетке с попугайчиками.
— У меня есть вторая семья, — выпалил Виталий, глядя куда-то в район холодильника, где висел магнитик из Геленджика. — И там, Лена, мне лучше. Там меня понимают. Там я дышу.
Елена медленно села на табурет. Тиканье часов на стене вдруг стало оглушительным. «Вторая семья». Звучало как название ипотечной программы от банка, в которую ты влез по глупости, не читая мелкий шрифт.
— Лучше, значит? — переспросила она спокойным голосом, от которого у нормальных людей обычно бегут мурашки. — И давно у тебя этот санаторий душевного комфорта открылся?
— Полгода, — Виталий осмелел. Видимо, ожидал, что Елена сейчас начнет бить тарелки или рыдать в голос, разрывая на груди халат. А раз молчит — значит, слаба. — Её зовут Изольда. Она… она другая, Лен. Она не пилит меня за не прибитую полку. Мы с ней обсуждаем кино, гуляем по набережной. Я с ней чувствую себя живым. А с тобой… с тобой я просто «функция». Принеси зарплату, вынеси мусор, почини кран. Я устал быть банкоматом и сантехником в одном лице!
Елена хмыкнула. Банкомат из Виталия был так себе — с перебоями в выдаче наличных и вечно зависающей системой. Последние три года он работал консультантом в магазине автозапчастей, и зарплата его, прямо скажем, не позволяла покупать яхты. Весь семейный бюджет держался на магии Елены: она умудрялась из курицы за двести рублей приготовить обед из трех блюд, а старое пальто перелицевать так, что оно смотрелось не хуже итальянского бренда.
— Изольда, — покатала имя на языке Елена. — Красиво. Звучит как название оперы, где в конце все умирают от чахотки. И что же ты предлагаешь, Ромео пенсионного возраста?
Виталий расправил плечи. Сейчас он чувствовал себя хозяином положения. Царь горы, вершитель судеб.
— Я ухожу. Но не сразу. Мне нужно время, чтобы обустроить… быт там. У Изольды квартира-студия, творческий беспорядок, сам понимаешь. А пока я поживу здесь, в спальне. Мы люди цивилизованные. Ты всё равно дома сидишь, не работаешь, куда тебе деваться? Квартира-то моя, наследственная. Так что поживем как соседи. Я буду давать тебе на продукты, как раньше. Только без вот этих твоих… претензий.
«Ты сидишь дома, не работаешь». Эти слова ударили больнее всего. Двадцать лет Елена не «работала» в офисе. Она просто вела хозяйство, воспитывала сына (который, слава богу, уже жил отдельно и строил свою семью), ухаживала за лежачей свекровью три года, пока та не отошла в мир иной, и создавала тот самый уют, в котором Виталий «задыхался». Она была экономистом по образованию, но пожертвовала карьерой ради того, чтобы у Витеньки всегда были выглаженные рубашки и горячий ужин.
— Значит, ты остаешься здесь, а к Изольде будешь ездить за вдохновением? — уточнила Елена.
— Ну да. Временно. Пока мы не решим вопрос с расширением её жилплощади. Может, кредит возьму…
— Кредит, — кивнула Елена. — Хорошее дело.
Она встала, взяла тарелку с недоеденной котлетой и смахнула остатки в мусорное ведро. Громко. Решительно.
— Что ж, Виталий Борисович. Совет да любовь. Только вот соседи из нас плохие получатся.
— Это почему же? — нахмурился муж. — Ты, Лена, не дури. У тебя ни кола ни двора, ни стажа толком. Кому ты нужна в пятьдесят три года? Сиди уж, не рыпайся. Я же не выгоняю. Я благородно поступаю.
Елена посмотрела на него как на экспонат в кунсткамере. «Благородно». Он действительно в это верил. Он верил, что она — это просто удобная мебель, которая будет стоять в углу и ждать, пока хозяин соизволит смахнуть пыль. Он был уверен, что ее зависимость от него — это кандалы, которые невозможно снять.
— Благородство твое, Виталик, как прошлогодний снег — вроде и есть, а толку ноль, одна грязь, — сказала она и вышла из кухни.
Всю ночь Елена не спала. Она лежала в гостиной на диване и слушала храп «благородного соседа» из спальни. В голове крутился план. Страха не было. Была холодная, злая ясность.
Утром, пока Виталий, насвистывая, собирался на работу (он даже побрызгался каким-то новым одеколоном, пахнущим дешевым цитрусом и надеждами на лучшее будущее), Елена варила кофе.
— Я сегодня задержусь, — бросил он, поправляя галстук у зеркала. — У нас с Изольдой… культурная программа.
— Иди, иди, окультуривайся, — махнула рукой Елена.
Как только дверь за мужем захлопнулась, Елена достала из кладовки большие клетчатые сумки. Те самые, «челночные», неубиваемые.
Она не стала устраивать погром. Зачем? Она просто забирала своё. А «своим» в этом доме было почти всё, кроме стен и старого дивана, который Виталий привез от мамы.
В первую сумку полетел кухонный комбайн, набор дорогих ножей (подарок сына), любимая мультиварка и тот самый сервиз, из которого Виталий любил пить чай. Во вторую — постельное белье, подушки (ортопедические, она сама их покупала), шторы (без них комната сразу стала похожа на больничную палату) и все ее вещи.
Она работала быстро и четко, как спецназ при эвакуации. Позвонила сыну:
— Пашка, привет. Приедь через час на грузовой газели. Нет, ничего не случилось. Или случилось. Я уезжаю. Куда? К тете Томе в Сосновку. Да, к той самой, с козами. Нет, папа не знает. И не надо ему знать.
Пашка, умница, лишних вопросов задавать не стал. Приехал, молча помог снести тюки.
— Мам, ты уверена? — спросил он уже у машины. — Баба Тома — она же… специфическая женщина. Характер — не сахар, да и глушь там.
— Ничего, Паша. Козы лучше, чем козлы, — усмехнулась Елена. — У коз хотя бы рога видны сразу, а не через двадцать лет вылезают.
Сосновка встретила их запахом прелой листвы и далеким блеянием. Дом тетки Тамары стоял на отшибе — крепкий, бревенчатый пятистенок, окруженный внушительным забором. Тетя Тома, семидесятилетняя женщина с руками, способными завязывать ломы в узел, вышла на крыльцо в галошах и телогрейке.
— Явилась, не запылилась, — вместо приветствия буркнула она, но глаза потеплели. — А я говорила, что твой городской хлыщ тебя до ручки доведет. Ну, заноси барахло. У меня как раз Зорька козлят принесла, рук не хватает, а местный алкаш Сенька опять в запой ушел. Будешь помогать.
Елена вдохнула полной грудью деревенский воздух. Здесь пахло навозом, дымком и свободой...
Виталий вернулся домой поздно, окрыленный. Изольда сегодня была особенно капризна, требовала обсудить экзистенциализм, но ему это даже нравилось — чувствовал себя интеллектуалом. Он предвкушал, как сейчас зайдет домой, Лена (конечно же, уже смирившаяся и заплаканная) подаст ужин, а он великодушно ее похвалит.
Он открыл дверь своим ключом.
В квартире было темно и тихо. Слишком тихо. И как-то странно гулко.
Виталий щелкнул выключателем.
Коридор был пуст. Исчезла вешалка для одежды. Исчезло зеркало. Исчез коврик. Он прошел в кухню. На плите не было кастрюль. На окнах не было занавесок, и черный глаз ночи смотрел прямо в душу. Холодильник был открыт и пуст, только одинокая засохшая корка лимона лежала на полке.
На столе не было ни записки, ни скатерти. Голый стол.
— Лена? — позвал он неуверенно. — Лен, ты в магазин ушла?
Тишина. Он заглянул в шкаф — пустые полки. Она забрала всё. Даже лампочки в люстре в зале были выкручены, осталась только одна, тусклая, аварийная.
Виталий осел на табурет (слава богу, табуреты были старые, советские, она их не взяла). В первый момент он почувствовал панику. Как же так? Кто будет готовить? Где его чистые рубашки? Но потом паника сменилась злостью, а злость — эйфорией.
«Да и черт с ней! — подумал он. — Сама ушла! Баба с возу! Значит, Изольда может переехать прямо сейчас! Вот это поворот! Судьба сама всё расставила по местам. Заживем теперь! Свобода!»
Он схватил телефон и набрал номер «музы».
— Изольда! Собирайся! — закричал он в трубку. — Препятствий больше нет! Моя… бывшая съехала. Квартира свободна! Приезжай, будем строить наше счастье! Да, прямо сейчас! Вызывай такси, я плачу!
Через сорок минут в квартиру впорхнула Изольда. Ей было тридцать восемь, она носила богемные шарфы и считала себя непризнанной художницей. С ней было два огромных чемодана и йоркширский терьер по кличке Марсель, который тут же нагадил посередине коридора.
— Ой, Виталик, как тут… аскетично, — протянула Изольда, оглядывая голые стены и окна без штор. — Это такой стиль? Минимализм?
— Это временно, котенок, — Виталий сиял. — Мы всё обустроим! Главное — мы вместе!
— Ну хорошо, — Изольда сморщила носик. — Я ужасно голодна. Надеюсь, у тебя есть что-нибудь изысканное? Я бы съела пасту с морепродуктами или хотя бы хороший стейк.
Виталий замер. В пустом холодильнике лежала только корка лимона.
— Э-э-э… мы можем заказать, — нашелся он. — Или я сейчас сбегаю в круглосуточный…
— Заказать? — Изольда капризно надула губы. — Я не ем доставку, там плохая энергия. И вообще, ты же говорил, что ты хозяин в доме. Мужчина должен уметь добыть мамонта!
«Мамонта» добывать пришлось в «Пятерочке» за углом. Виталий купил пельмени (самые дорогие, чтобы не ударить в грязь лицом) и бутылку вина.
Вечер прошел скомкано. Пельмени разварились, потому что Виталий не нашел нормальной кастрюли и варил их в какой-то мятой алюминиевой плошке, которую Лена, видимо, забыла. Изольда дулась, Марсель тявкал, а диван без привычного пледа оказался колючим и неудобным.
Виталий не унывал. «Это всё мелочи, — думал он, засыпая под недовольное сопение музы. — Завтра начнется новая жизнь. Я всё налажу. Лена еще приползет, когда деньги кончатся. А я буду счастлив».
Вот только он и представить не мог, что это были только цветочки, а настоящий ад разверзнется через час, когда в дверь позвонит не полиция и не соседи, а тот, кого он боялся больше всего на свете, и кто имел свои виды на эту жилплощадь…