Вечер начинался как самый обычный. Катя разогревала ужин, машинально глядя на потускневшее майское небо за кухонным окном. В спальне тихо щелкал телевизор — там, откинувшись на подушки, лежал Андрей. Он пришел с работы раньше обычного и, пробормотав что-то про усталость, закрылся в комнате. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой, но Катя тогда еще не понимала, что это затишье перед самым страшным разговором в ее жизни.
Она разлила по тарелкам суп, собрала на поднос хлеб и сметану и направилась в спальню. Дверь была приоткрыта. Андрей не смотрел телевизор. Он сидел на краю кровати, уставившись в экран своего телефона. Лицо его было странно неподвижным, будто застывшей маской.
— Ужин готов, — тихо сказала Катя, ставя поднос на тумбочку.
Андрей вздрогнул, будто разбуженный, и резко поднял на нее глаза. В его взгляде не было привычной апатии. Там читалось что-то другое — решимость, замешанная на страхе.
— Садись, — глухо произнес он. — Надо поговорить.
— О чем? — Катя медленно опустилась на кресло напротив. Руки сами собой сложились на коленях, будто в ожидании удара.
Андрей провел ладонью по лицу. Он избегал ее взгляда.
— Я… я так больше не могу, Кать. Жить вот так. Всё.
— Что «всё»? — ее голос прозвучал тише шепота.
— Всё! — он резко вскинул голову, и в его голосе прорвалось раздражение. — Эта жизнь! Эта квартира! Твои взгляды! Я задыхаюсь. Мне надо… мне надо на свободу. Поняла?
Катя смотрела на него, не веря своим ушам. Слова долетали до сознания с опозданием, как эхо.
— Какую свободу? — удалось выдавить она. — У нас семья. Лиза… Тебе куда?
— Не важно куда! — отрезал он. — Важно — от чего. От этой жизни. Я принял решение.
Он снова потупил взгляд, его пальцы нервно забарабанили по крышке телефона. Пауза затянулась. Катя ждала, чувствуя, как ледяная тяжесть наполняет ее изнутри.
— Ты же… не против поговорить по-хорошому? — снова заговорил Андрей, но тон его изменился. В нем появилась какая-то слащавая, чужая нота. — Чтобы без скандалов. Как цивилизованные люди.
Не дожидаясь ответа, он вдруг наклонился к телефону и быстрым движением пальца запустил видеозвонок. Громкость была на максимуме, и резкий гудок вызова прозвучал как сирена.
Катя замерла.
На экране через секунду возникло лицо. Не просто лицо — хорошо знакомое, с холодными, оценивающими глазами и идеально подведенными бровями. Ольга. Его сестра.
— Ну что, поговорили? — раздался из динамика ее голос, бодрый и деловитый. Будто они обсуждали не развод, а план ремонта.
Андрей мотнул головой, едва кивнув в сторону Кати.
— Ну, здравствуй, Екатерина, — Ольга сделала на ее имени легкое, презрительное ударение. — Андрей мне всё рассказал. Очень жаль, конечно, что так вышло. Но что поделать — люди меняются.
— Что… что вы хотите? — прошептала Катя, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.
— Хотим решить всё по-человечески, — голос Ольги стал сладким, убеждающим. — Без нервотрепки и судов. Ты же умная женщина. Андрей двадцать лет жизни здесь отдал. Здоровье подорвал, нервы. А что он в итоге имеет? Прописку в твоей однушке? Несправедливо.
— Это моя квартира, — с трудом выдавила Катя. — Ее моя мама…
— Знаем, знаем, — Ольга легко перебила ее. — Твоя мама, твое наследство. Но ты посмотри на ситуацию шире. Андрей останется без крыши над головой в его годы. Это же катастрофа. А у тебя есть куда податься. Твоя тетя в Подольске одна в большой квартире мается. Поможешь ей, место себе найдешь. Идеальный расклад.
Катя смотрела то на застывшее лицо мужа, то на улыбающееся лицо на экране. Мир треснул, как стекло, и сквозь трещину лезла абсурдная, чудовищная реальность.
— Ты о чем? — только и смогла сказать она.
— Я о справедливости, — голос Ольги стал жестче, слащавость исчезла. — О простой человеческой благодарности. Андрей столько лет с тобой прожил, терпел твой характер. Он имеет право на компенсацию. Материальную.
Андрей, не глядя на жену, кивнул, подтверждая слова сестры.
— И что… что вы предлагаете? — спросила Катя, уже догадываясь об ответе.
— Что предлагаем? — Ольга усмехнулась. — Мы ничего не предлагаем. Андрей решил. Он остается здесь. В квартире. Она достается ему как компенсация за моральный ущерб и потраченные лучшие годы. Это его законное право. А ты… — она сделала театральную паузу, — ты, Катюша, соберешь свои вещички и освободишь жилплощадь. Без обид. Цивилизованно.
В ушах у Кати зазвенело. Комната поплыла.
— Это… это моя квартира, — повторила она, как заведенная. — Вы с ума сошли.
— Вот видишь, Андрей, — с притворной грустью сказала Ольга, — я же тебе говорила. Никакой благодарности. Чужая кровь, она и есть чужая. Ты ей жизнь скрашивал, а она тебе — одни проблемы. Ну что ж. Решение принято. Катя, — ее тон стал окончательным, как удья, зачитывающего приговор, — будь умницей. Квартиру мужу оставь как компенсацию, а сам… ну, ты поняла. Вали. На все четыре стороны. У тебя три дня.
Связь прервалась. Экран погас. В комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Андрея. Он наконец поднял глаза на жену. В них не было ни любви, ни сожаления. Только облегчение, что сказано, и тупая решимость исполнить задуманное.
Катя молча встала. Ноги не слушались, будто были ватными. Она вышла из спальни, прошла по коридору, зашла на кухню. На столе дымились две тарелки с супом, который она варила три часа, чтобы получился «как он любит». Она села на стул и уставилась в стену. В голове не было мыслей. Был только гул и леденящее, абсолютное понимание: только что закончилась не просто ссора. Закончилась ее жизнь. Та жизнь, в которой она была женой, хозяйкой, частью чего-то целого.
А в соседней комнате ее муж, человек, с которым она прожила двадцать лет, уже набирал номер брата Сергея, чтобы сообщить: «Всё, договорились. Начинаем».
Ночь Катя провела в странном, граничащем с прострацией состоянии. Она не плакала. Она сидела в темноте на кухне, в том же самом стуле, и смотрела, как прямоугольник окна постепенно светлеет от чёрного к тёмно-синему, а затем к грязно-серому цвету утренних облаков. Мысли отказывались выстраиваться в логическую цепь. В голове крутились обрывки: «на все четыре стороны», «чужая кровь», «три дня». Она слышала, как поздно ночью хлопнула входная дверь — ушёл Андрей. Куда — ей было всё равно. Впервые за двадцать лет это «всё равно» было не усталым, а пугающим, пустым.
Она не спала, но и не бодрствовала. Тело ныло от неподвижности, а сознание словно зависло где-то на периферии, наблюдая со стороны за женщиной у кухонного стола. Звонок в дверь прозвучал как взрыв в этой тишине. Резкий, длинный, настойчивый. Катя вздрогнула и медленно, словно сквозь воду, повернула голову к прихожей. На табло домофона горела цифра «1». Соседи снизу. Знакомые. Родные.
Сердце ёкнуло и начало биться с неприятной, тяжёлой частотой. Она не двинулась с места. Звонок повторился, теперь уже более короткими, требовательными сериями. Затем раздался стук — не в дверь, а в металлическую пластину домофона, глухой и злой.
— Катя! Открывай! Это мы!
Голос был мужским, низким, хорошо знакомым. Сергей. Брат Андрея.
Катя молча смотрела на дверь. Ей хотелось провалиться сквозь пол, раствориться, чтобы её просто не было. Но дверь не исчезала. А стук становился громче.
— Екатерина! Не устраивай цирк! Мы знаем, что ты дома! Открывай, поговорить надо!
К голосу Сергея присоединился другой, пронзительный и резкий. Ольга.
— Катя, хватит дуру включать! Открывай немедленно! Или мы вызовем слесаря и откроем сами! На весь дом скандал устроишь?
Угроза сработала. Мысль о соседях, о посторонних глазах и ушах заставила её пошевелиться. Она поднялась, ощутив, как одеревенели ноги, и побрела к двери. Не глядя в глазок, щёлкнула замком.
Дверь тут же распахнулась, едва не задев её. На пороге стояли трое. Впереди — Сергей, плотный, широкоплечий, в чёрной ветровке. Его лицо было серьёзно и непроницаемо. За ним, буквально заглядывая ему под мышку, — Ольга в элегантном тренче, её взгляд сразу же побежал по прихожей, быстрый и оценивающий. И сзади, молча, опираясь на палку, вошла Валентина Ивановна, мать Андрея. Она не смотрела на Катю, её старческие, навыкате глаза медленно скользили по стенам, по вешалке, будто производя инвентаризацию.
Никто не поздоровался. Сергей прошёл вперёд, сняв куртку и небрежно повесив её на спинку стула в гостиной, как у себя дома. Ольга, скользнув в туфлях по полу, устроилась в кресле, заняв лучшую позицию для наблюдения. Валентина Ивановна молча опустилась на диван, положив руки на набалдашник своей палки.
Катя осталась стоять у порога гостиной, чувствуя себя чужой в собственной квартире.
— Ну, что молчишь? — начала Ольга, сняв перчатки. — Позвать нас не догадалась, нам самим пришлось беспокоиться. Кофе будет?
Катя не ответила. Она смотрела на Сергея, который, засунув руки в карманы джинсов, стоял посреди комнаты и изучал полки.
— Мебель тут у тебя ничего, — сказал он наконец, как бы между прочим. — Старая, но крепкая. Жалко будет выкидывать.
— Что… что вам нужно? — тихо спросила Катя, и её собственный голос показался ей сиплым и чужим.
— Что нужно? — переспросила Ольга, приподнимая бровь. — Договорить, что вчера начали. Ты же, насколько я понимаю, Андрея не впустила? Он ночевал у Сергея. Это что за методы такие, Екатерина? Мужу домой дорогу закрываешь?
— Это мой дом, — сказала Катя, но в её словах не было силы, только констатация факта.
— Вот как? Твой? — в разговор вступила Валентина Ивановна. Её голос был сухим и скрипучим, как ржавая пружина. — А муж где ночует должен? На вокзале? Ты о совести хоть раз подумала? О человеке, который с тобой лучшие годы прожил?
— Он сам… — начала Катя.
— Он сам ничего! — отрезал Сергей, повернувшись к ней. Его лицо стало жёстче. — Он под давлением был. С твоими истериками. Мужчина, он терпит, молчит, а потом — бац! — и сорвался. А теперь ты ещё и двери перед ним закрываешь. Это, между прочим, нарушение каких хочешь прав.
— Каких прав? — не понимая, спросила Катя.
— Права на жилище! — чётко выговорила Ольга, будто диктуя статью. — Он здесь прописан. И имеет полное право здесь находиться. А ты его выгоняешь. Это, милочка, самоуправство. Мы тебя в два счёта через суд выселим, если захотели бы. Но мы не хотим скандалов. Мы по-хорошому.
По-хорошому. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые.
— Мы пришли помочь вам двоим цивилизованно всё решить, — продолжила Ольга, сменив тон на псевдосочувствующий. — Чтобы ни тебе нервотрёпки, ни ему. Андрей — человек мягкий, добрый. Он мямлит что-то про «не надо», про «как-нибудь сам». Но мы-то, его семья, видим, что человек на грани. Ему нужна стабильность. Ты же понимаешь?
— Я ничего не понимаю, — честно сказала Катя, чувствуя, как нарастает паника. — Он хочет мою квартиру. Которую я купила. На деньги мамы.
— Наследство, — кивнула Ольга, как учительница, принявшая ответ. — Это важно. Но есть нюансы. Ты же не одна её покупала. Ремонт кто делал? Кто двадцать лет платил за коммуналку? Кто обстановку наживал? Это всё общие вложения. И моральный вклад Андрея ты сбрасывать со счетов не можешь. Он, можно сказать, создал здесь уют.
Катя обвела взглядом знакомую до мелочей комнату, этот «уют», созданный её руками, её вкусом, её деньгами. Андрей лишь приносил диван, который советовала Ольга, и вешал полки, которые просила повесить Катя.
— Так что, — Сергей сделал шаг вперёд, его массивная фигура казалась ещё больше. — Давай без лишних слов. Где тут у тебя документы на квартиру лежат? Давай посмотрим, что там и как. Чтобы всё было прозрачно.
Это было уже слишком. Это вторжение, этот тон, этот взгляд — всё слилось в единый порыв слабого, животного сопротивления.
— Нет, — выдохнула Катя.
— Что «нет»? — нахмурился Сергей.
— Не дам я вам документы. Не покажу. И не будет никакого «по-хорошему». Квартира моя. Выходите вон.
Наступила секундная тишина. Затем Ольга тихо засмеялась.
— Ой, смотрите, заговорила. Проснулась. Ну что ж, Екатерина, если на хорошем не понимаешь… — она взглянула на мать.
Валентина Ивановна медленно подняла голову. Её глаза, мутные и невыразительные, наконец остановились на Кате. В них не было ни злобы, ни гнева. Только холодное, безразличное презрение.
— Детка, — сказала она тихо, и это «детка» прозвучало страшнее любого крика. — Ты всё неправильно поняла. Мы не спрашиваем. Мы пришли тебе помочь правильно поступить. Чтобы греха на душу не брать. Ты же квартиру эту не заработала. Тебе её мама твоя отдала, на блюдечке. Незаслуженно. А Андрей — он кровью и потом тут всё зарабатывал. Он имеет право. Ты просто вернёшь долг. А сама… — она махнула тонкой, высохшей рукой, — сам Бог велел тебе к тётке своей податься. Сирот приютить, старухе помочь. Это будет твоим искуплением. За то, что мужа довела.
Катя смотрела на эту старуху, на её тонкие, поджатые губы, и понимала, что перед ней — стена. Глухая, непроницаемая, сделанная из абсолютной уверенности в своей правоте. Спорить с этим было бесполезно. Кричать — унизительно.
— У вас есть три дня, как я и сказала, — напомнила Ольга, поднимаясь. — Чтобы подумать и принять верное решение. А то, сама понимаешь, можем и полицию привлечь за незаконное удержание имущества и выдворение прописанного лица. И скандал на весь район устроим. Ты же не захочешь, чтобы твоя Лиза краснела за маму-скандалистку?
При упоминании дочери у Кати похолодело внутри. Они знали, куда бить.
Сергей, хлопнув себя по карманам, прошёл к выходу.
— Так, три дня. В четверг придём снова. К этому времени приготовь документы. И освободи одну комнату. Андрей будет жить здесь. Пока идёт процесс.
Они уходили так же, как и пришли — не попрощавшись. Валентина Ивановна, опираясь на палку, молча проследовала за сыном. Ольга на пороге обернулась.
— И убери это, а? — она кивнула на поднос с нетронутым, застывшим супом, всё ещё стоявший в спальне на тумбочке. — Нечего бардак разводить.
Дверь закрылась. Катя несколько минут стояла неподвижно, прислушиваясь к гулу в собственной голове. Потом её взгляд упал на телефон, лежавший на комоде в прихожей. Она медленно подошла, взяла его. Пальцы дрожали. Она нашла в контактах единственное имя, которое сейчас имело смысл. Дочь. Лиза.
Она нажала на вызов. Трубку взяли почти сразу.
— Мам? — услышала она молодой, беспокойный голос. — Мам, что случилось? Ты почему не звонила? Папа вчера какой-то странный звонил…
У Кати перехватило дыхание. Она не могла говорить. Из горла вырвался только сдавленный, беззвучный стон.
— Мама? Мама, ты где? Ты дома? Я еду.
И только услышав эти слова, Катя позволила себе скатиться на пол в прихожей, прижав телефон к груди, и наконец, тихо и безнадежно, зарыдать.
Она не помнила, как прошло время между звонком и стуком в дверь. Слёзы высохли сами собой, оставив после себя ощущение стянутости кожи на лице и тяжёлую, каменную пустоту внутри. Стук — на этот раз негромкий, но настойчивый — заставил её вздрогнуть и подняться с пола. Ноги одеревенели, в спине заныло от неудобной позы.
— Мама, это я! Открой!
Голос Лизы, испуганный и сдавленный, вернул её к реальности. Катя потянулась к замку, пальцы скользили, не слушаясь. Наконец щелчок раздался, и в квартиру ворвалась дочь. Лиза, запыхавшаяся, с огромной сумкой через плечо, бросила на ходу куртку и схватила Катю за руки.
— Мам, что с тобой? Что случилось? Ты вся холодная…
Она повела мать в гостиную, усадила на диван, на то самое место, где час назад сидела Валентина Ивановна. Катя молча позволила ей это сделать. Она смотрела на дочь — на её испуганные, широко раскрытые глаза, на беспокойную складку между бровей, и вдруг осознала весь ужас ситуации с новой силой. Это уже касалось не только её. Это касалось Лизы.
— Папа… — начала Катя, и голос снова подвёл её, сорвался на хрип. — Папа и его семья… Они были здесь.
— Кто был? Тётя Оля? Дядя Серёжа? Зачем? — Лиза опустилась на корточки перед матерью, не выпуская её рук.
— Они пришли… забрать квартиру.
Слова, вырвавшись наконец, повисли в воздухе нелепым и чудовищным приговором. Катя видела, как дочь медленно, будто не веря услышанному, качнула головой.
— Что? Как забрать? Какую квартиру? Нашу?
— Да. Они говорят… что папа имеет на неё право. Что я должна уйти. К тёте Тане. А папа останется здесь. У него… три дня у меня есть, чтобы «принять верное решение».
Лиза замерла. Сначала на её лице отразилось полное недоумение, затем медленное, леденящее понимание. Испуг сменился волной гнева.
— Они с ума сошли?! — вырвалось у неё громко, и она вскочила на ноги. — Это же твоя квартира! Твоя мама её купила! Как они могут?! Папа что, тоже это говорит?
— Он начал. Вчера. А сегодня… сегодня они пришли все вместе. Его мама сказала… что это будет моим искуплением.
Лиза схватилась за голову, прошлась по комнате, резко развернулась.
— Искуплением за что? За что, мам? За то, что ты работала на двух работах, когда он сидел без денег? За то, что ты бабушку его до последнего дня навещала, а он раз в месяц? Они что, совсем оборзели?
Её гнев, такой яростный и непосредственный, стал первым лучом тепла в ледяном оцепенении Кати. Она смотрела на дочь, и в груди что-то дрогнуло, сжатый ком начал понемногу разворачиваться.
— Они говорят про какие-то права, — тихо сказала Катя. — Что он прописан. Что он вложился. Сергей требовал документы… Угрожал полицией.
— Какими документами? Какими правами? — Лиза почти кричала, её щёки покрылись красными пятнами. — Это же грабёж средь бела дня! Мам, ты должна позвонить… позвонить кому-нибудь! В полицию! Нет, адвокату! Надо же что-то делать!
Слово «адвокат» прозвучало как щелчок выключателя. В памяти Кати всплыло лицо — умные, чуть усталые глаза, короткая стрижка, твердый подбородок. Света. Светлана Петровна. Однокурсница, друг юности, которая пошла по юридической части. Они редко виделись, но иногда переписывались, поздравляли с праздниками. Света работала в какой-то солидной фирме, занималась гражданскими делами.
— Света… — вслух произнесла Катя.
— Кто Света? — мгновенно отреагировала Лиза.
— Подруга. Юрист. Я… я позвоню ей.
Сама идея совершить какое-то действие, а не просто ждать следующего удара, придала ей сил. Она поднялась с дивана, нашла телефон, который уронила в прихожей. Руки всё ещё дрожали, но уже меньше. Она пролистала список контактов, нашла номер. Секунда колебания — позвонить после стольких лет молчания с такой проблемой… Но выбора не было. Она нажала кнопку вызова.
Трубку взяли на третьем гудке.
— Алло? Катюш? Неожиданно! — голос Светы звучал тепло и немного удивлённо.
— Свет, привет… — голос Кати предательски задрожал. — Извини, что беспокою… Мне… мне срочно нужен совет. Юридический.
Тон на другом конце провода мгновенно сменился на деловой и сосредоточенный.
— Я слушаю. Что случилось?
И Катя начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом, под поддерживающим взглядом Лизы, обнимавшей её за плечи, всё чётче. Она рассказала про ультиматум Андрея, про видеозвонок Ольги, про сегодняшний визит всей семьи, про требования, про угрозы. Говорила о квартире, купленной на деньги от продажи маминой комнаты ещё до брака. О прописанном муже. О словах «искупление» и «компенсация».
Когда она замолчала, на той стороне провода повисла пауза. Потом раздался долгий, свистящий выдох.
— Кать… Да они просто… Они что, совсем крышей поехали? — голос Светы звучал теперь не как голос подруги, а как голос профессионала, в котором кипело возмущение. — Слушай меня внимательно. Запиши, если надо. Твоя квартира, купленная до брака на средства, полученные по наследству, является твоей личной собственностью. По статье 36 Семейного кодекса. Это не совместно нажитое имущество. Никакому разделу оно не подлежит. Вообще. Точка.
Катя почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Первые за два дня слова, которые несли не угрозу, а защиту.
— Но он… он там прописан…
— Прописка, она же регистрация, — тут же парировала Света. — Она даёт право проживать, а не владеть. Чтобы выписать его, если он сам не захочет, придётся идти в суд. Но это уже отдельная история. Главное — право собственности. Оно твоё. Оно закреплено за тобой в Росреестре. У тебя на руках есть свидетельство?
— Да… да, конечно. Синяя такая бумажка, — закивала Катя, хотя Света её видеть не могла.
— Прекрасно. Спрячь её куда-нибудь очень надёжно. Не в квартиру. В банковскую ячейку, или мне привези, или надежной подруге. Но не держи там. Эти люди, судя по всему, способны на обыск.
От этой мысли Катю снова бросило в холод.
— Они угрожали полицией… говорили, что я выгоняю его…
— Пустое, — отрезала Света. — Самоуправство — это если бы ты его вещи на лестничную клетку выкинула и замки поменяла. А так… Он сам ушёл. Факта незаконного выдворения нет. Но, Кать, слушай главное. Их поведение — это уже не бытовой спор. Требование передать право собственности на квартиру под угрозой каких-либо последствий — это попахивает вымогательством. Статья 163 Уголовного кодекса. Запись разговора у тебя есть?
— Нет… Я не записывала.
— Жаль. Но это исправимо. С сегодняшнего дня — все разговоры с ними, с мужем, с его роднёй — только в присутствии свидетеля или с включённой диктофонной записью на телефоне. В приложении «Диктофон» есть, просто нажми и забудь. Это законно, если ты участник разговора. Это будет твоей защитой.
Катя слушала, и каменная тяжесть внутри начинала таять, сменяясь чем-то другим — острым, ясным, почти злым. Это была надежда. И решимость.
— А если они придут снова? Три дня у меня…
— Если придут — не открывай. Или открывай, но сразу включай запись. Скажи чётко, чтобы все услышали: «Вы вторгаетесь в моё частное жилище, я не приглашала вас, прошу немедленно удалиться. Все дальнейшие угрозы я буду расценивать как вымогательство и намерена обратиться в правоохранительные органы». Главное — чётко и без эмоций. Ты не жертва, ты собственник, защищающий свои права.
— Света… я не знаю, как тебя благодарить…
— Поблагодаришь, когда всё закончится. А сейчас — действуй. И, Кать, — голос Светы снова стал мягче, — держись. Таких наглецов надо ставить на место исключительно законом и холодной решимостью. Никаких слёз. Они этого не стоят.
Они поговорили ещё несколько минут, Света дала ей четкий план действий на ближайшие дни и пообещала прислать список статей и примерные формулировки заявлений. Когда разговор закончился, Катя опустила телефон и посмотрела на Лизу. Дочь смотрела на неё с широко раскрытыми глазами, в которых смешались облегчение и гордость.
— Что? Что она сказала? — нетерпеливо спросила Лиза.
— Она сказала… что квартира моя. Что они не имеют на неё никакого права. Что их угрозы — это пустой звук. И что… что мне надо бороться.
Слёзы снова навернулись на глаза Кати, но теперь это были слёзы не от бессилия, а от освобождения. Она встала, выпрямила плечи.
— Первое — найти свидетельство и отнести его тёте Ире. Она живёт далеко, они о ней не вспомнят. Второе… — она взяла телефон, открыла приложение «Диктофон» и нажала красную кнопку. На экране замигал таймер. — Второе — быть готовой.
В её голосе, впервые за долгие годы, прозвучала сталь. Та самая сталь, которую она когда-то, двадцать лет назад, похоронила где-то глубоко внутри, решив быть удобной, мягкой, понимающей. Сталь, которую откопали и заточили жестокостью тех, кого она наивно считала семьёй.
Лиза подошла и крепко обняла её.
— Молодец, мам. Мы справимся. Я с тобой.
«Мы». Это слово значило больше, чем все статьи закона. Катя кивнула, глядя в окно, где сгущались вечерние сумерки. Пусть приходят. Теперь она была готова. Не просить, а защищаться. Не плакать, а записывать. Три дня? Хорошо. У неё было три дня, чтобы из жертвы превратиться в крепость.
Решение действовать придало Кате сил, но нервное напряжение никуда не делось. Оно превратилось в постоянный, назойливый фон, будто где-то внутри тихо гудел трансформатор. После разговора со Светой они с Лизой нашли в старом сейфе за книжной полкой то самое синее свидетельство о праве собственности. Бумага, пожелтевшая по краям, казалась теперь не просто документом, а щитом. Они решили, что Лиза отвезет его после работы к дальней родственнице, тете Ире, жившей в другом районе. Пока что Катя спрятала конверт глубоко в сумку дочери.
Лиза ушла на свою работу в архитектурное бюро, пообещав вернуться вечером. Квартира, опустев, снова наполнилась давящей тишиной. Катя пыталась заняться уборкой, но руки не слушались. Мысли возвращались к одному: что они предпримут дальше? Ольга не из тех, кто отступает после первой же неудачи.
Первым звонком оказался неожиданный. Не Ольга и не Сергей. На экране загорелось «Свекровь». Катя взглянула на телефон с таким чувством, будто видела змею. Она не стала брать трубку. Звонок оборвался, потом повторился ровно через минуту. И еще через две. Это была тактика — методичная, давящая. Катя выключила звук.
Через полчаса пришло сообщение. Опять от Валентины Ивановны. Короткая строчка, набранная, видимо, дрожащими пальцами: «Катя, надо поговорить. Серьезно. Ты губишь семью.» Катя удалила смс, не отвечая. Она вспомнила совет Светы и пожалела, что нельзя записывать пропущенные вызовы.
Тишину нарушил звук ключа в замке. Катя замерла у окна в гостиной, сердце бешено заколотилось. Но это была Лиза. Она вернулась гораздо раньше обычного, лицо ее было бледным, а глаза — слишком большими.
— Мам, — выдохнула она, едва переступив порог.
— Что случилось? Почему ты так рано? — Катя тут же подошла к ней, взяла за плечи.
— Мне… со мной поговорили, — Лиза прошла на кухню, машинально налила себе воды, но пить не стала, просто сжала стакан в пальцах. — Когда я выходила от тети Иры, возле метро… меня ждал дядя Сергей.
Холодная волна прошла по спине у Кати.
— Что? Где? Что он тебе сказал?
— Он вышел из машины, поздоровался, как ни в чем не бывало. Спросил, как дела, куда это я со своей сумкой направляюсь. Я… я растерялась. Сказала, что к подруге. А он… он так посмотрел на меня и говорит…
Лиза замолчала, её нижняя губа дрогнула.
— Говорит что, Лиза?
— Говорит: «Лизок, ты же умная девочка. Зачем втягиваешься в это? Твоя мать, она, может, с горячки чего нарешала, а тебе потом здесь жить. С родней своей общаться. Мы же семья. Неужели ты хочешь, чтобы твой отец на улице ночевал? У него сердце пошаливает, ты знаешь. Из-за этих нервов прихватит — ты потом себе этого никогда не простишь.»
Катя слушала, и внутри всё сжималось от ярости. Они не просто угрожали ей. Они били по её ребенку. По самой больной точке.
— Я ничего не ответила, просто сказала, что мне надо идти, — продолжила Лиза, и её голос дрогнул. — Но он меня не отпустил. Спросил: «Документы уже спрятала?» Я даже не поняла, как среагировала, наверное, глаза вытаращила. Он усмехнулся и сказал: «Ладно, дело твое. Но подумай. У отца твоего жизнь ломают, а ты помогаешь. Какая же ты после этого дочь?»
Она поставила стакан на стол, и он громко звякнул.
— Он все время говорил тихо, спокойно. Но было так… мерзко, мам. Так гадко. И самое ужасное… — Лиза наконец подняла на мать глаза, и в них стояли слёзы. — Самое ужасное, что у меня в голове начали крутиться его слова. А вдруг… вдруг он прав? Вдруг мы делаем что-то ужасное? Папа… он же действительно может…
— Лиза! — Катя произнесла её имя резко, почти строго. — Что ты говоришь? Ты слышишь себя? Они в твою голову эту гадость закладывают! Папа? Он сам пришёл и потребовал, чтобы я подарила ему квартиру! Сам! Его сердце прихватит от жадности, а не от нервов!
— Но он же не один! — вырвалось у Лизы. — Его вся семья на него давит! Тётя Оля, бабушка… Они его убедили! Может, он не хотел, а его заставили?
Катя смотрела на дочь и видела в ней не взрослую женщину, а испуганную девочку, разрывающуюся между родителями. Девочку, которую годами воспитывали в культе «крови» и «семьи». Где дядя Сергей — авторитет, бабушка — непререкаемый судья, а отец — жертва обстоятельств.
— Его заставили? — медленно, отчеканивая каждое слово, спросила Катя. — Его заставили сказать мне «вали на все четыре стороны»? Его заставили привести сюда всю свою семью, чтобы они требовали у меня документы? Лиза, он взрослый мужчина. Он сделал выбор. И его выбор — не мы с тобой. Его выбор — они. И их право на моё жильё.
— Но что же теперь делать? — голос Лизы сорвался в почти детский плач. — Они не отстанут! Они будут давить и на тебя, и на меня! Может… может, правда пойти на какие-то уступки? Чтобы всё это закончилось? Может, отдать что-то? Не всю квартиру, а часть? Чтобы они отцепились?
Этот вопрос прозвучал для Кати как пощечина. Она отступила на шаг, глядя на дочь. Впервые за эти двое суток она почувствовала не только гнев, но и страх. Страх не перед Ольгой или Сергеем, а перед тем, что их яд уже начал действовать.
— Какие уступки, Лиза? — спросила она тихо. — Отдать половину моей квартиры? Ту, которую купила моя мама, твоя бабушка, на свои крошечные сбережения? Чтобы они что? Продали и разделили? Или чтобы Ольга туда своего сына прописала? Ты понимаешь, что любая уступка — это начало конца? Если я сегодня дам слабину, завтра они придут за твоей долей. Послезавтра — потребуют меня выписать. Нет уступок. Здесь нечего делить. Здесь есть право — моё. И беспредел — их.
— Я не знаю, мам, я не знаю! — Лиза закрыла лицо руками. — Я просто не хочу, чтобы было так страшно! Чтобы все так ненавидели друг друга!
Катя подошла, осторожно обняла её. Дочь сопротивлялась секунду, потом обмякла и прижалась к её плечу.
— Мне тоже страшно, — призналась Катя. — Мне очень страшно. Но сдаться теперь — значит предать саму себя. И предать память бабушки. И дать им понять, что так можно — прийти и отобрать. У тебя. У любого, кто покажется слабее. Мы не можем этого допустить.
— А если они сделают что-то? Папа… папа ведь может в суд подать?
— Пусть подаёт, — твёрдо сказала Катя, вспоминая слова Светы. — В суде у него ноль шансов. Но они на суд не пойдут. Они боятся суда, как огня. Они хотят запугать и получить всё здесь и сейчас. Поэтому и давят на тебя. Потому что я для них уже не человек, а препятствие. А ты… ты для них — слабое звено. Через тебя надеются до меня достучаться.
Лиза молчала, всхлипывая. Потом медленно отстранилась, вытерла лицо.
— Прости, мам. Я… я просто не ожидала, что дядя Сергей так… прямо.
— Они все будут так, — сказала Катя. — И это только начало. Тебе нужно быть готовой. Они могут позвонить тебе на работу, написать, подойти ещё раз. Теперь твоя задача — не вести с ними никаких разговоров. Ни одного. «Здравствуйте, до свидания». И всё. Сразу уходи. Если что-то угрожающее — записывай. Ты сможешь?
Лиза глубоко вдохнула, выпрямила спину. В её влажных глазах появилась отблеск той самой решимости, которую Катя почувствовала в себе после звонка Свете.
— Смогу. Просто… просто давай держаться вместе, ладно?
— Вместе, — кивнула Катя.
Они молча сидели на кухне, и Катя понимала, что битва приобрела новое, отвратительное измерение. Родственники мужа, не сумев сломить её напрямую, открыли второй фронт — фронт психологической войны против её дочери. И это было, пожалуй, самое подлое, на что они были способны.
Вечером, когда Лиза пошла в душ, телефон Кати снова завибрировал. На этот раз сообщение пришло от неизвестного номера. Всего две строчки: «Екатерина, вы делаете большую ошибку. Семья — это навсегда. Вы отнимаете у дочери отца. Подумайте, какая вы после этого мать?»
Ольга. Это был её стиль. Катя не стала удалять сообщение. Впервые она нажала кнопку «Ответить» и набрала короткую фразу, точную и холодную, как клинок: «Настоящий отец не требует у матери своего ребенка квартиру. Прекратите беспокоить меня и мою дочь. Все дальнейшие контакты буду рассматривать как давление и передам своему адвокату для подготовки заявления.»
Она отправила сообщение, выключила телефон и приложила ладонь к груди, где бешено стучало сердце. Страх ещё был. Но его уже перекрывало что-то другое. Острое, безжалостное чувство, которое она наконец смогла назвать своим именем. Это была ненависть. Не слепая ярость, а холодная, расчётливая ненависть к тем, кто посмел тронуть её ребёнка. И это чувство, как ни парадоксально, давало ей силу стоять дальше.
Третий день ультиматума выдался серым и дождливым. Вода стекала по оконному стеклу, искажая вид на мокрый асфальт и поникшие деревья. Эта неопределенность — между угрозой и её исполнением — была хуже всего. Катя понимала, что просто ждать — невозможно. Она отнесла тёте Ире не только свидетельство, но и паспорт, сберкнижку матери и другие документы. Возвращаясь домой под мелким противным дождем, она чувствовала себя странно облегченной. Самые важные бумаги были в безопасности.
Лиза ушла на работу, получив строгий наказ: не подходить к машинам у дома, не останавливаться, если окликают, и сразу сообщать о любом подозрительном. Катя осталась одна. Она убрала квартиру, механически протирая пыль, расставляя вещи по местам, будто наводя порядок не только в доме, но и в собственных мыслях. Телефон лежал на виду, приложение «Диктофон» было открыто, красная кнопка — на расстоянии одного касания.
Около двух часов дня дождь наконец стих. В квартире стояла тишина, которую неожиданно нарушил не звонок в дверь, а звук ключа, входящего в замочную скважину. Щелчок, скрежет, поворот. Катя замерла посреди гостиной. У Лизы был свой ключ, но она должна была быть на работе.
Дверь открылась. На пороге стоял Андрей. Он выглядел нерешительно, даже виновато, не поднимая глаз. Но он был не один. За его спиной маячили две незнакомые мужские фигуры. Один — высокий, сутулый, в кожаном пиджаке, другой — коренастый, с короткой стрижкой и внимательным, бегающим взглядом. Оба — примерно возраста Андрея, но с такой откровенно «деловой» серьёзностью на лицах, от которой стало не по себе.
Андрей переступил порог, не снимая обуви. Его «сопровождение» последовало за ним, не спрашивая разрешения. Коренастый даже оглянулся в подъезд, прежде чем закрыть дверь.
— Кать, — начал Андрей глухо. — Это… это друзья мои. Мы поговорить пришли.
Катя не двигалась с места. Она медленно перевела взгляд с мужа на незнакомцев. Кожаный пиджак уже осматривал комнату, его взгляд скользнул по телевизору, по книжному шкафу, оценивающе задержался на недавно купленном диване.
— Я не приглашала гостей, Андрей, — сказала Катя ровным, лишённым эмоций голосом. Её рука незаметно потянулась к телефону на журнальном столике.
— Ну, не приглашала, не приглашала, — заговорил коренастый. У него был хрипловатый, спокойный голос. — Мы сами, можно сказать, миротворцы. Меня Витя зовут. Это Серёга. Слушай, Екатерина, мы тут ситуацию от Андрея выслушали. Дело, конечно, житейское, но запущенное.
Он сделал паузу, давая словам весомость.
— Мы пришли, чтобы помочь вам двоим договориться. Без истерик. По-мужски, что ли. — Витя прошёл и сел в кресло, заняв самую удобную позицию в комнате. Серёга, в кожаном пиджаке, остался стоять у двери, скрестив руки на груди.
— По-мужски? — переспросила Катя. — Какое отношение это имеет к вам?
— Самое прямое, — вмешался Серёга. — Друг детства. За брата считаю. Вижу, что человеку жизнь ломают — не могу в стороне стоять. Мы люди простые, бумажки всякие — это для суда. А мы сейчас по-человечески решим, как будет лучше для всех. Для семьи.
Андрей стоял, опустив голову, и молчал. Он был не союзником, не мужем — просто молчаливым статистом в этом спектакле.
— Я вас слушаю, — сказала Катя, пальцы её левой руки нащупали на экране телефона нужную кнопку. Едва заметное движение — и красный индикатор записи замигал.
— Ты девушка умная, видно сразу, — продолжил Витя, придвинувшись к краю кресла. — Ты понимаешь, что так дело не пойдёт. Мужик без жилья — это нонсенс. А ты тут одна в трёх комнатах… Ну, мается человек. Он же двадцать лет вкладывался сюда. Здоровье, силы, деньги. И что в итоге? Его на улицу? Не по-людски.
— Он никуда не выгонял, — холодно возразила Катя. — Он сам ушёл. И имеет полное право вернуться, если хочет жить в своей семье. Но он пришёл не один. И говорит не о семье.
— О семье! Именно о семье! — повысил голос Серёга, делая шаг вперёд. — О том, чтобы семья не рухнула из-за женского упрямства. Ты подумай о дочери! У неё же карьера начинается, всё впереди. Ей нужен отец. А не суды и склоки. На работе у неё, чай, тоже люди смотрят, что за обстановка в семье. Могут и выводы сделать.
Катя почувствовала, как холодок пробежал по спине. Это была уже не абстрактная угроза. Это был намёк, точный и опасный.
— Что вы хотите сказать? — спросила она, глядя прямо на Сергея.
— Говорю, как есть, — пожал плечами тот. — Руководство везде ценит стабильность. Скандалы в семье — это нестабильность. Может, и повышения какие пройти мимо. Или проект ответственный не доверить. Мелочи, а обидно.
Витя кивнул, поддерживая.
— Вот-вот. Мы же не враги тебе. Мы предлагаем цивилизованный вариант. Ты остаешься здесь жить. Пока. Но оформляешь на Андрея долю. Ну, там, треть или половину. Чтобы человек был уверен в завтрашнем дне. А ты, соответственно, спокойна. И дочь твоя спокойна. Все дела свои улаживает без помех.
Они говорили спокойно, почти убедительно, будто предлагали выгодную сделку. Но за каждым словом висела тяжёлая, неозвученная угроза. Угроза Лизе. Угроза её будущему.
Катя медленно обвела взглядом троих мужчин: жалкого и молчаливого Андрея, «убеждающего» Витю и «угрожающего» Серёгу. Театр абсурда в её собственной гостиной. И вдруг вся её ярость, страх и отчаяние сконцентрировались в одной ледяной точке. Она устала от этого театра.
Она нарочито медленно подняла телефон перед собой, чтобы все видели мигающий красный индикатор на экране.
— Повторите, пожалуйста, — сказала она чётко, глядя на Серёгу. — Про работу моей дочери. И про то, какие выводы может сделать руководство. Мне для протокола важно точную формулировку зафиксировать.
В комнате повисла гробовая тишина. Все трое уставились на телефон в её руке. Выражение лица Вити из добродушно-убедительного мгновенно сменилось на настороженное. Серёга перестал ухмыляться, его брови поползли вниз.
— Ты что это делаешь? — глухо спросил Витя.
— Записываю наш разговор, — ответила Катя. — Как и рекомендовал мой адвокат. Особенно ту часть, где посторонние лица угрожают карьерным prospects моей дочери, чтобы принудить меня к незаконной передаче права собственности на мою личную квартиру. Это, насколько я понимаю, попадает под статью 163 Уголовного кодекса. Вымогательство.
Андрей впервые поднял голову. На его лице был написан неподдельный ужас.
— Катя… выбрось ты эту игрушку… О чём ты говоришь…
— Я говорю о том, что твои «миротворцы» только что совершили уголовно наказуемое деяние, — не отводя взгляда от Вити, сказала она. — И я, как законопослушный гражданин, обязана это пресечь. Или вы сейчас же покинете мою квартиру. Или я, не отключая записи, позвоню в полицию и зачитаю оперативнику ваши цитаты. Выбор за вами.
Серёга выпрямился, его лицо покраснело.
— Да ты дурная, баба! Ты понятия не имеешь, с кем связалась!
— С вымогателями, — парировала Катя, не отступая ни на шаг. — Чьи лица, голоса и угрозы зафиксированы. И чьи данные я уже передала своему адвокату на всякий случай. Так что, если с моей дочерью или со мной что-то случится, вы будете первыми, кого вызовут на допрос.
Витя поднялся с кресла. Он уже не пытался казаться добряком.
— Зря ты так. Мы по-хорошому хотели. Теперь… теперь сам разбирайся. Андрей, пошли.
Андрей метнулся взглядом между женой и друзьями, растерянный и испуганный.
— Но… квартира…
— Забудь про квартиру, — бросил ему Витя, уже направляясь к выходу. — У твоей бывшей крыша поехала окончательно. С ней только через следователя.
Они вышли, громко хлопнув дверью. Андрей задержался на секунду. Он смотрел на Катю с каким-то новым, незнакомым выражением — смесью страха и почти уважения.
— Ты… ты всё испортила, — прошипел он.
— Нет, Андрей, — тихо, но очень отчетливо сказала Катя. — Испортила всё ты. Когда привёл в наш дом этих урков. Выходи. И можешь больше не приходить. Следующий визит — только с участковым или с повесткой из суда.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, встретив её взгляд — спокойный, холодный и абсолютно твёрдый, — сдался. Повернулся и вышел, прикрыв дверь уже без хлопка.
Катя опустилась на диван. Руки тряслись так, что телефон выпал из пальцев на подушку. Запись всё ещё шла. Она сделала несколько глубоких, судорожных вдохов. Она только что выгнала из дома трёх мужчин. Одного из которых двадцать лет называла мужем. И не заплакала. Не закричала. Она победила. В этой маленькой схватке — победила.
Она остановила запись, сохранила файл, отметив его «Визит друзей. Угрозы Лизе». И сразу отправила копию на почту Свете. Потом взяла телефон и написала Лизе короткое сообщение: «Всё спокойно. Не волнуйся. Вечером всё расскажу. Будь осторожна».
Только после этого она позволила себе закрыть глаза и прислониться к спинке дивана. Теперь она знала, на что они способны. Теперь она видела их методы вблизи. И это знание, как ни странно, придавало сил. Они показали своё худшее оружие. А она — свой щит. Игра только начиналась.
Ощущение победы после изгнания «миротворцев» было недолгим. Оно продержалось ровно до следующего утра. Катя понимала, что люди, способные привести в дом посторонних мужчин для давления, не остановятся. И она оказалась права. Они просто сменили тактику.
Первым звоночком стало сообщение от Лизы, пришедшее около одиннадцати утра. Катя как раз пыталась собраться с мыслями, чтобы составить список дальнейших действий вместе со Светой.
«Мам, ты в курсе, что происходит?» — гласил текст. И сразу же следом пришла скриншот.
Это был фрагмент чата, знакомого Кате. Родительский чат того самого архитектурного бюро, где работала Лиза. Катя редко туда заглядывала, но помнила, что там общались в основном по рабочим поводам, скидывали информацию о корпоративах, поздравляли с днём рождения. На скриншоте было видно лишь несколько последних сообщений.
Сообщение от «Светлана Петрова (мама Ани)»: «Ой, девочки, вы слышали историю про одну нашу сотрудницу? Такая драма в семье разыгралась… Муж двадцать лет всё терпел, обеспечивал, а его на улицу выставили. И квартиру отобрали, бедняга даже побоялся домой вернуться. А всё из-за маминого наследства, которым та, видите ли, спекулирует. Совсем людей за человека не считают».
Сообщение от «Ольга Семёнова (администрация)»: «Света, не надо сплетничать. У всех свои обстоятельства». Казалось бы, защита. Но следующая реплика от «Светланы Петровой» была убийственной: «Да я не сплетничаю! Мне сестра мужа этой… особы всё рассказала. Рыдает, говорит, брата жалко до слёз. Самый добрый человек, а теперь по углам ночует. И ведь дочь на сторону матери встала, отца предала. Вот что с людьми делает жажда наживы».
Катя читала эти строки, и у неё холодели пальцы. Они не просто сплетничали. Они создавали легенду. Краткую, эмоциональную, выставляющую её исчадием ада, а Андрея — невинной жертвой. И самое главное — они делали это в чате, где общались коллеги и, что важнее, руководство Лизы. «Светлана Петрова (мама Ани)». Катя вспомнила: у Ольги была подруга Света, её дочь Аня как раз недавно устроилась в то же бюро стажёром. Всё было связано.
Она хотела уже позвонить Лизе, но телефон снова завибрировал. На этот раз звонок был от тёти Иры, у которой хранились документы.
— Катюша, это я, — голос тёти звучал взволнованно. — Ко мне тут соседка только что заходила. Спрашивает: «Правда, что у тебя племянница мужа на улицу выгнала и квартиру отобрала? Говорят, он у неё последние годы выбивал, а она всё на мамины деньги положила». Я её, конечно, послала куда подальше, но, дочка, что происходит? Откуда слухи?
Катя коротко, сквозь ком в горле, объяснила ситуацию. Тётя Ира, старая, больная женщина, вздохнула в трубку: «Родненькая, да они же тебя с потрохами съедят. Надо что-то делать».
Что делать? Катя не знала. Она чувствовала себя так, будто на неё медленно, со всех сторон, наползает липкая, грязная паутина. Она отрезала один угол — паутина появлялась с другого.
Вечером Лиза пришла домой сражённая. Не злая, как в прошлый раз, а опустошённая.
— Ты видела? — было первое, что она сказала, снимая куртку.
— Видела, — кивнула Катя. — Прости.
— За что тебе извиняться? — Лиза горько усмехнулась. — Это же они. Они специально. Наша руководительница сегодня вызвала меня для «неформальной беседы». Спрашивала, всё ли у меня в порядке в семье, не нужна ли помощь психолога от компании. Говорила, что «корпоративная культура у нас дружеская, но личные драмы лучше оставлять за порогом офиса». Это был намёк. Прямой и четкий.
Катя закрыла глаза. Они добивались своего. Они били по самому уязвимому — по репутации, по социальным связям, по работе дочери.
— И это ещё не всё, — тихо добавила Лиза. — Мне Аня, эта стажёрка, «по-дружески» скинула ссылку. На публикацию.
Лиза протянула телефон. На экране был популярный городской паблик в соцсети, где публиковали «истории из жизни». Пост был анонимный, но стиль… стиль был до боли знакомым по чату. «Мой брат 20 лет прожил с эгоисткой. Всё отдавал семье. А она, получив наследство, решила, что он ей не нужен. Выгнала, как собаку, забрала квартиру, а его, больного, на улицу. Теперь он ночует, где придётся. А у неё совести нет. Как жить с таким людям?»
Под постом уже было несколько десятков комментариев. «Твари», «Наживающиеся на чужом горе», «Надо было сразу бить морду такой», «Суд! В суд!». Были и более разумные голоса, спрашивающие: «А где же вторая сторона?», но их быстро затмевал хор негодования, подогреваемый новыми комментариями от свежесозданных аккаунтов.
Катя молча читала. Каждое слово было как удар хлыстом. Но самый сильный удар ждал её внизу. В комментариях кто-то, скрывающийся под ником «Старая мать», написала: «Сердце кровью обливается. Всю жизнь учила сына быть честным и добрым. А он нарвался на такую. Чужая кровь, она и есть чужая. Никакой благодарности, только холодный расчёт».
Это была Валентина Ивановна. Она, неграмотная старуха, вряд ли сама завела аккаунт. Ей помогла Ольга. Но слова… Эти леденящие, беспощадные слова были её. «Чужая кровь». Фраза, брошенная когда-то в лицо, теперь была вывешена на всеобщее обозрение, как клеймо.
Катя отдала телефон дочери. Внутри не было ни злости, ни страха. Была какая-то мертвенная, абсолютная пустота. Они не просто отнимали у неё жилье или покой. Они стирали её личность. В глазах соседей, коллег дочери, случайных людей из интернета она теперь была не Катей, а «эгоисткой», «стервой», «чужой кровью».
— Мам, — тихо сказала Лиза. — Мам, давай уедем. Куда-нибудь. Затеряемся. Я не могу на это смотреть.
Уехать? Сбежать? Оставить им поле боя, квартиру, свою жизнь? Признать их правоту?
Катя медленно подняла голову. Она посмотрела на дочь — испуганную, готовую сдаться. И в этот момент пустота внутри заполнилась. Не яростью. Не отчаянием. А чем-то гораздо более холодным и страшным в своей решимости. Окончательной, бесповоротной ясностью.
— Нет, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, но твердо. — Мы никуда не уедем. Это мой дом. И я не «чужая кровь». Я человек. У которого есть имя, лицо и право на защиту. А они… они просто трусливые пауки, которые плетут паутину лжи.
— Но что мы можем сделать? Они же везде! — воскликнула Лиза.
— Мы можем перестать быть мишенью, — ответила Катя. Она взяла свой телефон. — И стать охотником. Они думают, что интернет — их территория? Что анонимность их защитит? Хорошо. Мы поиграем по их правилам. Только у нас будут не сплетни, а факты.
Она открыла приложение диктофона, нашла запись с визитом «друзей». Потом открыла галерею, нашла скриншоты чата, которые прислала Лиза. Сделала скриншот поста с комментарием «Старой матери». Она не знала всех юридических тонкостей, но инстинкт подсказывал: это — оружие. Ложь, запущенная в публичное пространство, с конкретными, порочащими формулировками. И угрозы, записанные на диктофон.
— Завтра, — сказала Катя, глядя на собранные файлы, — мы идём не только к адвокату. Мы идём подавать заявление. О клевете. И о вымогательстве. И пусть они попробуют рассказать про «чужую кровь» следователю.
В её глазах, впервые за многие дни, вспыхнул не отблеск слёз, а холодный, стальной огонь. Они сами загнали себя в угол, выйдя из тени бытовых угроз на освещённую площадку публичной клеветы. И теперь у Кати появлялся шанс осветить их самих — ярким, неумолимым светом закона.
Офис адвоката Светланы Петровны располагался в современном бизнес-центре. Стекло, хром и тихий гул кондиционеров — этот мир был настолько чужд хаосу, в котором жила Катя последние дни, что поначалу вызывал лишь оторопь. Она сидела на угловом диване в приёмной, крепко сжимая в руках сумку, где лежал её старый планшет со всеми собранными файлами. Лиза, пришедшая с ней для моральной поддержки, нервно перебирала бахрому на своём шарфе.
Дверь в кабинет открылась, появилась Света. Она была совсем не такой, как в памяти Кати — не студенткой в поношенных джинсах, а строгой, уверенной в себе женщиной в безупречном костюме. Но улыбка осталась прежней, тёплой и чуть усталой.
— Проходите, — сказала она, пропуская их внутрь.
Кабинет был просторным, за стеклянным столом царил образцовый порядок. Катя и Лиза устроились в кожаные кресла. Катя без лишних слов достала планшет.
— Я собрала всё, что смогла, — тихо начала она и принялась показывать: файлы с диктофонными записями, скриншоты переписки из чата, фотографии экрана с постом в паблике и комментарием «Старой матери». Она рассказала про визит «друзей» Андрея, их угрозы, про травлю на работе у Лизы. Говорила чётко, без слёз, лишь иногда голос предательски дрогнет на особо мерзких деталях.
Света слушала молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Её лицо было сосредоточенным. Когда Катя закончила, адвокат откинулась в кресле, сложив пальцы домиком.
— Прекрасно, — произнесла она на удивление Кати. — Не эмоционально, а юридически. Вы собрали отличную доказательную базу. У нас есть состав.
— Состав? — переспросила Лиза.
— Состав преступления, — кивнула Света. — Вымогательство, статья 163 УК РФ, мы уже обсуждали. Но теперь добавилась статья 128.1 — Клевета, то есть распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство. Особенно в публичной форме — в интернете. А комментарий про «чужую кровь» от имени «Старой матери» — это уже не просто сплетня, это целенаправленное создание негативного образа, психологическое давление. И мы можем привлечь не только анонимных авторов поста, но и тех, кто организовал эту кампанию. У нас есть ниточка — «Светлана Петрова» из чата. Её легко вычислить и через неё доказать связь с Ольгой.
Катя почувствовала, как в груди разливается тёплая, почти головокружительная волна надежды. Это был не просто совет. Это был план.
— Что мы делаем? — спросила она.
— Мы действуем на опережение и жёстко, — сказала Света, её глаза загорелись профессиональным азартом. — Сегодня же подаём в полицию заявление о вымогательстве по факту визита этих «друзей» с угрозами. К нему прикладываем расшифровку записи. Параллельно готовим заявление в следственный отдел о клевете в интернете — это посерьёзнее, этим займутся следователи, а не участковые. И третье — я, как ваш официальный представитель, направляю письменные запросы по месту работы Ольги и Сергея. На государственной службе, как я понимаю? — Катя кивнула. — Идеально. В запросе я уведомляю их руководство о том, что в отношении их сотрудников проводятся проверки по факту возможной причастности к уголовно наказуемым деяниям — вымогательству и клевете. И что мы просим предоставить характеризующие данные. Это не обвинение, это запрос. Но эффект будет, поверьте, мгновенным.
Лиза ахнула. Катя смотрела на Свету, широко раскрыв глаза. Она ожидала защиты, но не такого молниеносного и беспощадного контрнаступления.
— Но… а если это слишком жёстко? — нерешительно спросила Катя. — Вдруг они…
— Они что? — Света мягко прервала её. — Перестанут? Катя, они уже перешли все границы. Они вломились к тебе в дом, угрожали твоей дочери, опозорили её на работе, вылили на тебя ушат лжи на весь город. Теперь не время для полумер. Теперь время показывать, что у каждой их атаки будет немедленный, законный и очень болезненный ответ. Чтобы у них пропала сама охота продолжать.
Она взяла блокнот и начала быстро писать, диктуя план действий.
— Первое: едем в отдел полиции, я еду с вами. Второе: пока там принимают заявление, я с рабочего компьютера отправляю запросы на службы Ольги и Сергея. Третье: после полиции — к нотариусу, заверяем скриншоты как электронные доказательства, чтобы их нельзя было оспорить. Всё сегодня. Сейчас.
Движимая этой железной волей, Катя и Лиза оказались в здании райотдела полиции. Процедура подачи заявления, под чутким руководством Светы, оказалась не такой страшной, как представлялось. Дежурный офицер, сначала скептически отнёсшийся к «семейной истории», заметно оживился, услышав фрагмент записи с чёткими угрозами в адрес работы Лизы. Света чётко изложила факты, ссылаясь на статьи. Заявление зарегистрировали, присвоили номер. Следующим этапом, как и объяснила Света, будет проверка и решение о возбуждении уголовного дела.
Пока они сидели на зелёном диване в коридоре, ожидая завершения формальностей, у Кати зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она показала экран Свете, та кивнула: «Включай громкую связь и запись».
Катя ответила.
— Алло?
— Екатерина? — в трубке прозвучал голос Ольги. Но не слащавый и не язвительный, а сдавленный, почти задыхающийся от ярости. — Ты что, совсем крыша поехала? Ты что там в полиции накрутила? Мне только что звонил начальник отдела кадров! Какие запросы? Какая клевета?
Катя встретилась взглядом со Светой. Адвокат молча подняла палец, давая знак говорить.
— Я защищаю свои законные права и доброе имя, Ольга, — ровно ответила Катя. — Вы развязали эту войну, распространяя ложь. Теперь придётся отвечать.
— Какая ложь?! Что ты несёшь! Это ты довела Андрея до ручки! Мы просто хотели помочь! А ты… ты подаёшь какие-то бумаги на меня и Сергея на работу! Ты понимаешь, что ты делаешь? У нас проверки могут быть! Карьера!
В её голосе сквозила неподдельная, животная паника. Это было совсем не то чувство, которое Катя испытывала все эти дни. Это был страх за себя. За свою устроенную жизнь.
— Ваша карьера вас должна была волновать раньше, — холодно сказала Катя. — Прежде чем организовывать травлю моей дочери в соцсетях и присылать ко мне вымогателей. Все вопросы — к моему адвокату и к следователю.
— Подожди! Подожди, Катя, ты не поняла! — голос Ольги стал суетливым, заискивающим. — Мы же можем всё решить мирно! Давай встретимся, поговорим! Андрей заберёт заявление, он же ничего не хотел, его убедили! Мы всё уладим!
Это была капитуляция. Неявная, но кричащая. Они испугались.
— Улаживать уже нечего, — сказала Катя. — Есть факты. Есть заявления. Будет проверка. Если вы невиновны — бояться нечего. Всего доброго.
Она положила трубку. Рука не дрожала. Она посмотрела на Свету и на Лизу. На их лицах были улыбки — одна профессионально-довольная, другая — облегчённо-счастливая.
— Первые ласточки, — заметила Света. — Теперь ждите звонка от Андрея. Он будет умолять.
Её слова оказались пророческими. Не успели они вернуться домой, как на телефон Кати с неизвестного номера (старый, видимо, был заблокирован) посыпались смс от Андрея. «Кать, прости. Это всё они. Я одумался.» «Не губи меня. Отзовы заявление.» «Мы же семья. Мы всё вернём.»
Катя не отвечала. Она сидела за кухонным столом, пила чай и смотрела на затихающий за окном вечер. Внутри не было ни злорадства, ни торжества. Была глубокая, почти физическая усталость и то самое чувство очищения, о котором она не смела и мечтать. Они сломались. Не она. Их ложь, их наглость, их уверенность в безнаказанности разбились о простую, холодную реальность закона.
Поздно вечером раздался звонок в дверь. Не настойчивый, а робкий, короткий. Катя подошла к глазку. На площадке стоял Андрей. Один. Похудевший, небритный, в помятой куртке. Он не пытался звонить снова, просто стоял, опустив голову.
Катя не открыла. Она смотрела на этого человека, с которым прожила двадцать лет, и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустота. Он что-то говорил за дверью, слова доносились глухо.
— Катя… пожалуйста… Я всё понял… Они меня с ума свели… Я заберу всё… Только отзови…
Она молча отошла от двери. Пусть стоит. Пусть почувствует, каково это — быть по ту сторону запертой двери, в холодном подъезде, в полном одиночестве. Он сделал свой выбор. Теперь у неё был её.
Она вернулась на кухню, к Лизе, которая смотрела на неё большими, вопрошающими глазами.
— Это папа?
— Да.
— Ты не откроешь?
— Нет, — просто ответила Катя. — Не открою.
И в этом «нет» была не жестокость, а окончательный, бесповоротный приговор всей прежней жизни. Приговор, который вынесли не ей. Который она, наконец, вынесла сама.
Прошёл год. Не просто пролетел, а прошел — шаг за шагом, день за днём, медленно и неотвратимо затягивая раны и стирая острые углы прошлого.
Катя стояла на стремянке посреди гостиной, снимая со стены старые фотографии в широких деревянных рамках. Пыльные прямоугольные следы на обоях были как шрамы от прежней жизни. Лиза, в старой футболке и с тряпкой в руках, подавала ей снизу следующую рамку.
— Вот эту убрать? — спросила она, показывая на групповое фото, где улыбающиеся Катя и Андрей с маленькой Лизой на руках стояли на фоне какой-то реки. Это было очень давно.
Катя на мгновение задумалась, глядя на застывшее счастье, которого, как она теперь понимала, никогда и не было. Была иллюзия. Привычка.
— Убрать, — кивнула она твёрдо. — В коробку «на выброс».
Они делали ремонт. Вернее, не ремонт, а обновление. Медленно, на свои скопленные деньги, без спешки. Сначала заменили ту самую входную дверь, за которой когда-то стоял Андрей. Потом поклеили новые, светлые обои. Сейчас снимали всё, что напоминало о прошлом. Не со зла, а с холодной необходимостью очистить пространство.
Тишину разорвал звонок в дверь. Катя и Лиза переглянулись. За последний год незваные гости не появлялись. Все вопросы были улажены. Через несколько дней после подачи заявлений и оглушительного скандала на работе Ольги и Сергея, Андрей официально, через нотариуса, отозвал все свои претензии на квартиру и подписал бумаги о согласии на развод без раздела имущества. Уголовные дела, за неимением прямого состава и после его полного отказа от обвинений, были прекращены. Но осадок — и главное, служебные проверки для его родни — остались. Звонки, угрозы и визиты прекратились раз и навсегда.
Катя спустилась, подошла к видеодомофону. На экране было лицо почтальона с заказным письмом. Она открыла. Конверт был из ЗАГСа. Она молча вскрыла его, достала официальный бланк с гербом. Свидетельство о расторжении брака. Дата стояла сегодняшняя.
Она положила листок на новый, ещё не собранный комод в прихожей и вернулась в гостиную.
— Что это? — спросила Лиза.
— Документ об окончании одной истории, — просто ответила Катя, снова взбираясь на стремянку. Голос её был спокоен.
Лиза помолчала, вытирая пыль с подоконника.
— Ты знаешь, мне вчера позвонила… Ольга, — осторожно произнесла она.
Катя замерла с фотографией в руках.
— И?
— И ничего. Позвонила. Голос был какой-то… сдавленный. Сказала, что они с Сергеем увольняются с работы. По соглашению сторон. Что проверки всё выявили, ничего криминального, но атмосфера нездоровая. Предложили уйти. Спросила, довольна ли я теперь.
— А ты что ответила?
— Ответила, что мне нечего обсуждать с посторонними людьми. И положила трубку, — сказала Лиза, и в её голосе прозвучала та самая твёрдость, которой так не хватало ей год назад.
Катя почувствовала странное, сложное чувство. Не триумф. Не месть. Скорее, пустоту. Как будто наконец вынесли из дома большой, громоздкий и давно сломавшийся хлам. На душе стало свободнее, но и просторно как-то по-новому, непривычно.
— Молодец, — сказала она дочери.
— Бабушка Валентина Ивановна, — продолжила Лиза, будто выкладывая перед собой и перед матерью все осколки прошлого, — умерла месяц назад. От инсульта. Мне папа смс прислал. Я не пошла. Ты не сердишься?
Катя медленно спустилась, села на край стремянки. Она посмотрела на дочь — повзрослевшую, серьёзную.
— Нет, не сержусь. У каждого своё горе и своя ответственность. Она сделала свой выбор, когда назвала меня чужой кровью. А ты — свой. Я уважаю твой выбор.
Лиза подошла, села рядом на коробки с книгами.
— Мне папа иногда пишет. Что снимает комнату на окраине. Что работает сторожем. Что ему стыдно. Я не отвечаю. Но… иногда жалко. Не его, а того папу, который, может, и был когда-то. Того, которого они в себе убили своими же правилами и жадностью.
— Это нормально — жалеть, — тихо сказала Катя. — Это значит, у тебя не очерствело сердце. Но важно помнить разницу между жалостью и допущением обратно в свою жизнь. Его можно пожалеть издалека. Но подходить близко — опасно. Он сломан. И я не смогу и не хочу его чинить.
Они сидели в полуразобранной комнате, в лучах весеннего солнца, в котором кружилась пыль. Бардак вокруг был творческим, многообещающим. Бардак прошлого был окончательно разобран по коробкам и вынесен к мусорным бакам.
— Знаешь, мам, — задумчиво произнесла Лиза, обнимая колени, — я тут много думала. О семье, о крови… Раньше мне казалось, что семья — это раз и навсегда. Данность. Как цвет глаз. А теперь я понимаю, что семья — это скорее выбор. Ежедневный. Ты могла сломаться, отдать всё, уйти. Но ты выбрала — бороться за нас. За наш дом. А они… они выбрали квартиру. Просто стены. И в этой выборке и есть вся разница.
Катя смотрела на дочь, и в её глазах вставали слёзы. Но на этот раз это были слёзы не боли, а светлой, чистой благодарности.
— Ты сама сделала этот выбор, Лиза. Ты могла поверить им, отступить, убедить меня сдаться. Но ты выбрала — быть со мной. В самый страшный момент. Это и есть та самая семья, которую не купишь и не получишь по наследству. Её можно только создать. И защитить.
Она встала, протянула руку дочери, помогла ей подняться. Они стояли посреди своей обновляющейся квартиры, держась за руки, как когда-то много лет назад Лиза была маленькой и крепко хваталась за мамину ладонь, переходя дорогу.
— Так что, — улыбнулась Катя, оглядывая комнату, — какую краску выберем? Салатовую? Или персиковую?
— Давай что-нибудь яркое, — ответила Лиза, и её глаза загорелись. — Совсем новое. Чтобы и следа не осталось.
Они снова принялись за работу. Шуршание обёрточной бумаги, стук молотка, смех над неудачно отклеенной полосой обоев — эти звуки заполняли пространство, вытесняя из него эхо старых скандалов и шёпот чужих голосов.
Поздно вечером, когда Лиза уже уехала к себе, Катя осталась одна. Она вышла на балкон с чашкой чая. Город сиял внизу огнями, тихий и равнодушный. Она думала о том самом фразе, с которой всё началось: «Вали на все четыре стороны». Тогда это прозвучало как приговор, как изгнание в никуда.
Она сделала глоток горячего чая, и лёгкая, едва уловимая улыбка тронула её губы. Он хотел, чтобы она ушла в никуда. А она просто шагнула в свою жизнь. Туда, где не было места наглости, предательству и ложной любви. Туда, где воздух был чист, а стены — крепки и по-настоящему свои.
Она посмотрела на звёзды, на тёмное, бескрайнее небо, открывавшееся с высоты её этажа со всех четырёх сторон. Оно больше не пугало. Оно звало. Потому что все четыре стороны света теперь принадлежали только ей. И это было не страшно. Это было свободно.