Юбилей свекрови, Анны Павловны, должен был стать триумфом семейного благополучия. Ресторан «Золотой лев», приглушенный свет, живая музыка и аромат тяжелых лилий — любимых цветов именинницы. Я, Марина, провела последние две недели в аду планирования: меню, рассадка, подарок от всей семьи, который — сюрприз! — оплатили в основном мы с мужем, но вручать должны были все вместе.
Я поправила шелковое платье глубокого изумрудного цвета. В зеркале на меня смотрела ухоженная женщина тридцати пяти лет. Спокойная, сдержанная, «идеальная невестка», как часто шептали за моей спиной. Но только я знала, чего стоит это спокойствие в семье Гордеевых.
— Ты выглядишь прекрасно, Марин, — Олег подошел сзади, коснулся моих плеч. — Давай просто переживем этот вечер. Ты же знаешь Ирину.
Ирина. Сестра Олега. Женщина, чьим главным хобби было превращать мою жизнь в тонкое, изысканное испытание на прочность. Она была «золотым ребенком», чья личная жизнь постоянно терпела крах, в чем она винила всех, кроме себя. А я... я была для нее лишь «приблудой», которой достался ее идеальный брат.
За столом все шло по сценарию. Тосты за здоровье, воспоминания о детстве Олега и Ирины, звон дорогого хрусталя. Ирина сидела напротив меня, в платье, которое было явно слишком коротким для семейного торжества, и потягивала третье по счету шампанское. Ее взгляд, острый и недобрый, постоянно цеплялся за мои руки, за мои серьги, за то, как внимательно Олег подливал мне воду.
— Мамочка, ты только посмотри на Марину, — вдруг громко, перебивая дядю Витю, произнесла Ирина. В зале наступила та самая неловкая тишина, когда все понимают: сейчас начнется. — Она так старается быть частью нашей семьи. Даже платье выбрала в цвет твоих любимых штор в гостиной. Какая... преданность.
Я почувствовала, как пальцы Олега под столом сжали мою руку. Я просто улыбнулась.
— Рада, что ты заметила, Ира. Изумрудный — это классика.
— Классика — это когда есть порода, — Ирина усмехнулась, придвигаясь ближе к столу. — А когда девочка из общежития пытается играть в леди, это называется «мимикрия». Мам, ты ведь до сих пор хранишь ту старую вазу, которую Марина разбила в первый год? Символ ее грации, не так ли?
Анна Павловна неловко кашлянула:
— Ирочка, дорогая, сегодня такой чудесный вечер...
— Нет, а что такого? — Голос Ирины становился все громче. — Мы все здесь свои. Давайте будем честными. Марина, ты ведь так и не поняла, почему Олег на тебе женился? Это был просто акт милосердия. Ему всегда было жалко бездомных котят и... таких, как ты. Одиноких, цепких девушек с периферии, которые знают, за чьи брюки нужно держаться, чтобы не вернуться к своим грядкам.
Я видела, как побледнел Олег. Я видела, как гости отвели глаза. Но Ирина не останавливалась. Она встала, пошатываясь, и подняла бокал.
— За истинную любовь! — прокричала она. — А не за тот расчет, с которым наша дорогая невестка вцепилась в бюджет фирмы Гордеевых. Кстати, Марин, как там твой «бизнес»? Все еще тратишь деньги моего брата на свои нелепые курсы дизайна? Или ты так надеешься, что если окружишь себя красивыми вещами, сама перестанешь быть... подделкой? Знаете, — она обернулась к гостям, — она ведь даже забеременеть не может, потому что природа сама понимает: сорнякам не место в нашем саду.
Это был удар под дых. О моей личной боли, о двух годах безуспешных попыток и визитов к врачам знали только Олег и... его мать. Значит, Анна Павловна рассказала ей.
В зале повисла мертвая тишина. Музыка, казалось, стала тише. Я чувствовала, как внутри меня что-то с тихим хрустом лопнуло. Это не была обида. Это была кристально чистая, холодная ярость. Та самая, которая не заставляет кричать, а заставляет действовать.
Я медленно встала. Мой взгляд встретился с торжествующими глазами Ирины. Она думала, что я сейчас расплачусь и выбегу из зала, как делала это три года назад.
— Ты закончила, Ира? — спросила я очень тихо, но мой голос прорезал тишину, как скальпель.
— А что, правда глаза колет? — она дернула плечом.
— Нет, — я улыбнулась. И это была самая искренняя улыбка за весь вечер. — Просто я вдруг поняла, что ты права. Мы действительно слишком разные. И я действительно долго пыталась «мимикрировать» под ваше представление о приличиях. Но сегодня... сегодня ты сделала мне огромный подарок. Ты освободила меня от необходимости тебя уважать.
Я посмотрела на свекровь. Та сидела, прикрыв рот рукой.
— Анна Павловна, спасибо за этот урок. Я поняла, кто и что обсуждается в этом доме за моей спиной.
— Марин, пойдем отсюда, — Олег встал, пытаясь обнять меня за плечи, но я мягко отстранилась.
— Нет, дорогой. Мы останемся. Мы ведь еще не вручили главный подарок, помнишь? Тот самый, о котором Ирина так «заботилась», хотя не вложила в него ни рубля из своих долгов, которые ты за нее гасишь каждый месяц.
Лицо Ирины пошло красными пятнами.
— Что ты несешь?
— О, я только начинаю, — я взяла свой бокал. — Ира, ты так пеклась о «породе» и «деньгах фирмы». Думаю, всем присутствующим, а особенно твоему новому жениху — как его, Артур? — будет интересно узнать, куда делись те три миллиона со счетов логистического отдела в прошлом квартале. Те самые, которые Олег «списал» как ошибку в софте, чтобы не подставлять сестру перед отцом.
Ирина побледнела. Ее бокал дрогнул, и капля шампанского упала на скатерть.
— Ты... ты не посмеешь, — прошипела она.
— Ты сегодня перешла черту, Ира, — я поправила выбившуюся прядь волос. — А я просто решила, что сад нужно очистить от сорняков. Как ты и советовала.
Я повернулась к выходу, чувствуя на себе десятки взглядов. Но я не ушла. Я направилась к диджейскому пульту, где лежал мой ноутбук с подготовленной «презентацией» семейных фото. Только теперь я знала, что в этой презентации появится еще одна папка. Та, которую я хранила «на всякий случай», надеясь, что он никогда не наступит.
Случай наступил. И Ирина еще не знала, что этот вечер — последний, когда она была «золотой девочкой» в этом городе.
Зал «Золотого льва» замер в предвкушении. Это было то самое состояние, когда скандал уже перерос рамки «неловкого момента» и превратился в захватывающее зрелище, от которого невозможно отвести глаз. Гости за столом, еще минуту назад изображавшие благопристойность, теперь затаили дыхание.
Я подошла к диджейскому пульту. Диджей, молодой парень, испуганно посмотрел на меня, не зная, стоит ли отдавать управление «сумасшедшей невестке».
— Отойди, — негромко, но властно сказала я. Он подчинился.
Мои руки не дрожали. Напротив, я чувствовала странную, почти ледяную ясность. Я открыла ноутбук и вставила флешку, которую всегда носила в потайном кармане сумки. В ней не было семейных фотографий с шашлыков или снимков Олега в детской ванночке. Там лежала правда, которую я собирала по крупицам — не из подлости, а из инстинкта самосохранения. Я знала, что в этой семье правда — единственный щит.
На огромном проекторе, где минуту назад сменяли друг друга черно-белые снимки Анны Павловны в молодости, появилось изображение документа. Выписка из банка.
— Что это за фокусы? — голос Ирины сорвался на визг. Она попыталась встать, но ноги, подогретые шампанским, подвели ее, и она тяжело опустилась обратно в кресло.
— Это не фокусы, Ира, — я обернулась к ней, держа микрофон. Мой голос разносился по залу, мягкий и обволакивающий. — Ты так беспокоилась о моем финансовом вкладе в семью Гордеевых. Давай посмотрим на твой.
Я перелистнула слайд. На экране появилось фото Ирины в компании мужчины, которого все знали. Это был конкурент их семейного бизнеса, Аркадий Воронов. Они сидели в закрытом кабинете дорогого ресторана, и на столе перед ними лежал пухлый конверт.
— Это... это фотомонтаж! — крикнула Ирина, оглядываясь на отца, Игоря Владимировича, который медленно отставлял в сторону свой бокал коньяка. Лицо главы семьи становилось серым.
— Фотомонтаж? — я приподняла бровь. — А счета из отеля в Ницце, оплаченные с корпоративной карты «Гордеев Логистик» в те дни, когда ты якобы была на лечении в детокс-клинике, тоже монтаж? Ира, ты обвинила меня в бесплодии, зная, как это больно. Но ты забыла упомянуть, что твои собственные «проблемы со здоровьем», на которые отец выделял сотни тысяч евро, были просто прикрытием для твоего игрового долга в подпольных казино Монако.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник в баре. Анна Павловна, бледная как полотно, смотрела на дочь, словно видела ее впервые.
— Марина, остановись, — тихо сказал Олег, подойдя ко мне. В его глазах была смесь ужаса и... уважения? Он знал, что его сестра — не ангел, но он не знал глубины ее падения.
— Почему я должна останавливаться, Олег? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Она назвала меня сорняком. Она оскорбила мою мать и мое достоинство перед всеми вашими друзьями. Ты молчал. Мама молчала. Папа молчал. Вы все позволяли ей топтать меня годами, потому что она — «своя», а я — «приблуда». Но у «приблуды» оказались зубы.
Игорь Владимирович встал. Его тяжелые шаги по паркету звучали как удары молота. Он подошел к экрану, вглядываясь в цифры и даты. Он был человеком старой закалки, строившим империю с нуля, и предательство крови он ненавидел больше всего.
— Папа, она лжет! Она просто хочет нас рассорить! — Ирина подбежала к нему, пытаясь схватить за руку, но он брезгливо оттолкнул ее.
— Это твоя подпись на актах приемки товара, которого не существует? — его голос был тихим, и это было страшнее крика.
— Я... я просто хотела помочь Артуру... его бизнесу было плохо...
— Ты помогала врагу за счет собственного отца? — Игорь Владимирович медленно повернулся к гостям. — Прошу прощения. Праздник окончен. Моя дочь... немного переутомилась.
Это был приговор. Негласный, но окончательный. В их кругу «переутомилась» означало полное лишение доступа к активам и немедленную ссылку в забвение.
Ирина обернулась ко мне. Ее лицо было искажено маской ненависти. Вся ее светская лощеность сползла, обнажив мелкую, злую и очень напуганную девочку.
— Ты... ты разрушила мою жизнь! Ты хоть понимаешь, что ты сделала?
Я медленно сошла с подиума и подошла к ней вплотную. Мы были почти одного роста, но сейчас я казалась выше.
— Я не разрушала твою жизнь, Ира. Я просто включила свет. А то, что в этом свете ты выглядишь как дешевая аферистка — это не моя вина. Это твоя сущность.
— Я уничтожу тебя, — прошипела она, так, чтобы слышала только я.
— Не сможешь, — улыбнулась я. — Потому что у меня есть еще одна папка. Там записи твоих разговоров с Вороновым о том, как ты планировала подсидеть Олега в совете директоров. Если я увижу тебя ближе, чем на сто метров к нашему дому, или если из твоего рта вылетит хоть одно кривое слово в мой адрес... эта папка уйдет в прокуратуру.
Ирина пошатнулась. Она поняла, что проиграла не просто раунд. Она проиграла войну, которую сама же и начала.
Я повернулась к столу, взяла свою сумочку и посмотрела на Анну Павловну. Свекровь сидела, опустив голову. Она знала о выходках дочери, но всегда покрывала её, принося в жертву мой покой.
— Спасибо за прекрасный вечер, мама, — сказала я. — Подарок — тот самый набор антикварного серебра — останется у администратора. Считайте это моим прощальным взносом в семейные традиции Гордеевской лжи.
Я направилась к выходу. Мои каблуки уверенно стучали по плитке. Я не чувствовала торжества, только странную опустошенность, которая бывает после большой уборки.
Олег догнал меня уже на парковке. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принося облегчение.
— Марина! Подожди!
Я остановилась у своей машины.
— Что, Олег? Пойдешь утешать сестру? Или объяснять отцу, почему ты знал о ее махинациях и молчал?
Олег выглядел растерянным. Весь его мир, где он был благородным спасителем всех и вся, рухнул.
— Я не знал... не всё знал. Я думал, это просто долги. Я не знал о Воронове. Господи, Марин, откуда у тебя всё это? Ты что, следила за ней?
— Я защищалась, — отрезала я. — С того самого дня, когда на нашей свадьбе она пролила красное вино на мое белое платье и «случайно» сказала гостям, что я вышла за тебя только из-за прописки. Я поняла тогда: в этой семье либо ты съешь, либо тебя съедят. Я долго была вегетарианкой, Олег. Но сегодня мне подали слишком много яда.
— Что теперь? — он посмотрел на меня с какой-то новой, пугающей надеждой.
— Теперь я еду домой. Собирать вещи.
— Что? Нет! — он схватил меня за руки. — Марина, ты не можешь уйти сейчас, когда всё... когда она повержена!
— Она повержена, — согласилась я. — Но ты остался прежним. Тем, кто позволял ей меня унижать. Ты выбрал молчание, когда она ударила по самому больному — по нашим нерожденным детям. Этого я тебе не прощу никогда.
Я села в машину и завела мотор. Свет фар разрезал темноту парковки, выхватив фигуру Олега — одинокую и внезапно ставшую мне совершенно чужой.
Я уезжала не от скандала. Я уезжала от жизни, в которой мне приходилось быть тенью. Но я еще не знала, что Ирина Гордеева не из тех, кто уходит молча. И ее месть будет гораздо грязнее моей правды.
Квартира встретила меня тишиной, которая казалась почти осязаемой. Еще три часа назад здесь пахло моими духами и предвкушением праздника, а теперь — лишь холодным сквозняком из приоткрытого окна. Я не зажигала свет. В полумраке гостиной очертания мебели казались чужими. Я села на диван, все еще в том самом изумрудном платье, которое теперь казалось мне кольчугой, тяжелой и сковывающей движения.
Адреналин, поддерживавший меня в ресторане, медленно испарялся, оставляя после себя горький осадок. Я сделала то, о чем мечтала пять лет, но почему-то не чувствовала себя триумфатором.
Раздался звук открывающейся двери. Олег. Он вошел медленно, не включая свет в прихожей. Я видела его силуэт в дверном проеме.
— Ты действительно собираешь вещи? — его голос звучал глухо, надломленно.
— Чемодан уже в спальне, Олег. Осталось только сложить одежду.
— Марина, это безумие. Отец в ярости, он выгнал Ирину из дома. Мать на успокоительных. Сейчас семья должна сплотиться, а ты... ты уходишь? После того, как сама же устроила этот пожар?
Я встала и наконец включила лампу. Резкий свет заставил его зажмуриться. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Пожар устроила не я, — мягко сказала я. — Я просто перестала тушить его собой. Ты называешь это «сплотиться»? Ты хочешь, чтобы я сидела рядом с твоей матерью, которая сливала Ирине мои медицинские карты? Чтобы я утешала твоего отца, который годами игнорировал воровство дочери, пока оно не стало публичным? Нет, Олег. Эта семья сгорела сегодня в «Золотом льве». И я не хочу задохнуться в угарном газе твоих иллюзий.
На следующее утро я проснулась в отеле. Это было странное чувство — проснуться в месте, где нет ни одной вещи, напоминающей о «Гордеевском клане». Но мой покой длился недолго. Около полудня мой телефон разразился звонком от незнакомого номера.
— Марина, нам нужно поговорить. Это Артур.
Артур. Тот самый «жених» Ирины, которого она использовала как прикрытие для своих махинаций с Вороновым. Я ожидала угроз, криков, обвинений в том, что я разрушила их «светлое будущее».
— Нам не о чем говорить, Артур. Если вы хотите защитить честь Ирины, то вы опоздали — ее там давно нет.
— Вы ошибаетесь, — его голос был на удивление спокойным. — Я хочу поговорить о Воронове. И о том, что Ирина планирует сделать сегодня вечером. Она у него, Марина. И они не просто пьют вино. Они обсуждают вас.
Мы встретились в небольшом кафе на окраине города. Артур оказался не тем самовлюбленным мальчиком-мажором, каким его рисовала Ирина. В его глазах читалась усталость человека, который тоже слишком долго был инструментом в чужих руках.
— Она думала, что я дурак, — начал он, помешивая остывший кофе. — Что я не замечу, как из моих логистических цепочек пропадают звенья. Но я следил за ней так же, как и вы. Только у меня не было смелости выступить на юбилее. Вы сделали то, что я должен был сделать месяц назад.
— Зачем вы мне это говорите? — я пристально смотрела на него.
— Потому что Ирина опасна, когда загнана в угол. У нее остался один козырь. Она знает о вашем отце, Марина. О том, что произошло в его клинике десять лет назад.
Холод пробежал по моей спине. Мой отец был врачом, честным человеком, чью карьеру разрушил ложный донос. Это была семейная тайна, рана, которая едва затянулась. Я никогда не рассказывала об этом Олегу в подробностях, но Ирина... Ирина была ищейкой.
— Она хочет предать это огласке? — мой голос дрогнул.
— Хуже. Она хочет связать это с вашей текущей работой. Сказать, что вы используете те же «схемы», за которые судили вашего отца. Она подготовила документы. Поддельные, разумеется, но в нашей прессе разбираться не будут. Грязь прилипает быстро.
Я поняла, что у меня нет времени на депрессию и сборы чемоданов. Ирина решила пойти по пути полного уничтожения, затронув святое — память о моем отце.
— У вас есть доступ к ее почте? — спросила я Артура.
Он усмехнулся и достал планшет.
— У меня есть не только почта. У меня есть записи с камер в кабинете Воронова. Она сегодня в семь вечера передает флешку журналисту из «Вечернего вестника».
Я посмотрела на часы. Было три часа дня.
— Артур, почему вы мне помогаете? Вы ведь ее любили.
Он грустно улыбнулся.
— Я любил образ, который она создала. А когда маска сползла, я увидел там пустоту. И еще... я не люблю, когда обижают талантливых людей. Ваш дизайн-проект для моего нового офиса — это лучшее, что я видел. Было бы жаль, если бы его похоронили из-за истерики обиженной женщины.
Мы разработали план. Это была уже не просто семейная мелодрама, это была шахматная партия, где ценой была моя репутация и имя моей семьи.
Я знала, где будет проходить встреча. Закрытый клуб «Эгоист», место, где решались судьбы и заключались грязные сделки. Чтобы попасть туда, мне нужно было перестать быть «Мариной-невесткой» и стать «Мариной-хищницей».
Я заехала в торговый центр. Никакого изумрудного шелка. Черный брючный костюм, агрессивные шпильки и красная помада, которая выглядела как предупреждающий знак.
В 18:45 я уже была в «Эгоисте», благодаря карте Артура. Я заняла столик в тени, за массивной колонной. Ирина вошла ровно в семь. Она выглядела ужасно: лихорадочный блеск в глазах, слишком много пудры, чтобы скрыть следы бессонной ночи. С ней был высокий мужчина с диктофоном — тот самый журналист.
— У меня есть всё, — шептала она, и её голос дрожал от возбуждения. — Всё о её отце, о её липовых дипломах, о том, как она обворовывала Олега. Вы сделаете из этого сенсацию. Я хочу, чтобы завтра она не могла выйти на улицу.
Журналист протянул руку за флешкой. В этот момент я вышла из тени.
— Добрый вечер, Ирочка. Не меня ищешь?
Она подпрыгнула на месте, едва не опрокинув бокал. Журналист замер, переводя взгляд с нее на меня.
— Ты... что ты здесь делаешь? — прошипела она.
— Пришла спасти этого джентльмена от большой ошибки, — я присела за их столик, не дожидаясь приглашения. — Видите ли, господин журналист, информация на этой флешке — чистой воды клевета. А вот то, что лежит в этом конверте...
я положила на стол папку, полученную от Артура.
— Здесь доказательства того, что Ирина Гордеева пыталась подкупить свидетелей по делу своего отца, а также её переписка с Вороновым о намеренном банкротстве «Гордеев Логистик». Если вы опубликуете её бред, завтра вы станете соучастником в деле о корпоративном шпионаже.
Лицо журналиста вытянулось. Он быстро убрал диктофон.
— Ирина, вы не говорили, что здесь замешан Воронов...
— Она много чего не говорила, — я улыбнулась своей самой холодной улыбкой. — Но самое интересное — здесь.
Я достала телефон и включила аудиозапись, которую Артур сделал час назад. Голос Ирины, четкий и звонкий: «Мне плевать на факты. Просто напиши так, чтобы её смешали с грязью. Я заплачу вдвое больше, чем обещал Воронов».
Журналист встал, не прощаясь.
— Извините, я в этом не участвую. Ищите другого дурака.
Он почти выбежал из клуба. Ирина осталась сидеть, вцепившись пальцами в край стола. Ее мир рушился во второй раз за сутки.
— Это еще не всё, — сказала я, наклоняясь к ней так близко, что чувствовала запах её дорогого и едкого парфюма. — Артур передал мне все ключи от ваших общих счетов. Твой отец аннулировал твою доверенность. У тебя осталось ровно столько, сколько лежит в твоем кошельке.
— Ты сука, — выдохнула она, и в её глазах впервые промелькнул настоящий, животный страх.
— Нет, Ира. Я — твоё зеркало. Ты видела в нём только то, что хотела. А теперь посмотри внимательно: это лицо женщины, которую ты больше никогда не сможешь обидеть.
Я встала и вышла на улицу. Ночной город сиял огнями. Мой телефон завибрировал. Сообщение от Олега: «Мама попала в больницу. Сердце. Пожалуйста, приедь».
Я посмотрела на сообщение, потом на темное небо. Моя месть была завершена, но цена... цена росла с каждой минутой.
Экран телефона светился в темноте, а имя «Олег» казалось клеймом. Еще вчера я бы сорвалась с места, забыв про обиды, и неслась бы в кардиологию с пакетами лекарств и домашним бульоном. Но сегодня я смотрела на это сообщение и чувствовала лишь странную, звенящую пустоту.
— Марина? — Артур подошел ко мне на крыльце клуба, заметив мое оцепенение. — Плохие новости?
— Анна Павловна в больнице. Сердце, — я убрала телефон в сумку. — Олег просит приехать.
Артур закурил, глядя на проезжающие мимо машины.
— Знаете, в этих семьях «сердце» — это последний аргумент, когда заканчиваются логика и власть. Это самый эффективный способ вернуть беглеца в стойло. Вы поедете?
Я глубоко вдохнула прохладный ночной воздух.
— Поеду. Но не потому, что я возвращаюсь. А потому, что я должна поставить точку. Сама.
Больница пахла хлоркой и безысходностью. В коридоре у палаты интенсивной терапии я увидела Олега и Игоря Владимировича. Отец семейства выглядел сломленным; его некогда прямая спина сгорбилась, а тяжелый взгляд был устремлен в пол. Олег метался от окна к двери, нервно потирая руки.
Увидев меня, он бросился навстречу.
— Слава Богу! Марин, врачи говорят, это сильный стресс. Она постоянно зовет тебя и Ирину. Она хочет, чтобы мы... чтобы всё стало как прежде.
Я мягко отстранилась от его объятий.
— Как прежде уже не будет, Олег. Вызвать Ирину? Ту самую, которая только что пыталась уничтожить репутацию вашей семьи в «Эгоисте»?
Игорь Владимирович поднял голову.
— О чем ты, Марина?
Я молча протянула ему флешку, которую забрала у журналиста.
— Здесь записи того, как ваша дочь продает остатки семейного достоинства за возможность плюнуть мне в лицо. Посмотрите на досуге, Игорь Владимирович. Это отрезвляет лучше любого коньяка.
Я прошла мимо них и вошла в палату. Анна Павловна лежала на высокой подушке, обложенная датчиками. Увидев меня, она слабо протянула руку.
— Мариночка... — её голос был шепотом. — Дочка... Прости нас. Ира... она просто запуталась. Скажи Олегу, чтобы не выгонял её. Мы же семья. Мы должны прощать.
Я села на край стула, но руку её не взяла.
— Анна Павловна, — сказала я тихо, но твердо. — Прощение — это работа двоих. А то, что вы просите — это не прощение. Это соучастие в обмане. Вы знали, что Ира ворует у брата. Вы знали, что она травит меня. И вы молчали, подливая мне чай и обсуждая моих врачей за моей спиной. Вы не любите Иру. Вы просто боитесь правды.
— Ты... ты такая жестокая, — в глазах свекрови блеснули слезы.
— Нет. Я просто больше не хочу быть вашей жертвой. Выздоравливайте. Но в вашу «семью» я больше не вернусь.
Когда я вышла в коридор, там уже была Ирина. Она приехала, видимо, надеясь на амнистию под прикрытием материнской болезни. Она выглядела жалко — размазанная тушь, всклокоченные волосы.
— Ты! — она замахнулась на меня сумкой. — Это всё из-за тебя! Если бы ты не начала этот цирк в ресторане...
— Тихо! — Голос Игоря Владимировича ударил как гром. Он стоял с планшетом в руках. Его лицо было багровым. — Замолчи, Ирина. Марина права. Мы вырастили монстра.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не высокомерие, а глубокое, запоздалое раскаяние.
— Марина... я не прошу тебя остаться. Я знаю, что мы этого не заслужили. Но я обещаю тебе: завтра же юристы подготовят документы на твой дизайн-центр. Безвозмездно. Это не плата за молчание. Это... возврат долга. За все годы, что мы принимали твое терпение за слабость.
Олег подошел ко мне, когда я уже была у лифта.
— Марин, подожди. Я... я подаю на развод?
— Да, Олег. Ты подаешь. Или я. Это не важно. Важно то, что ты так и не понял: защищать женщину нужно не тогда, когда она уходит, а тогда, когда её оскорбляют в твоем присутствии.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
— Любишь. Но себя и свой комфорт ты любишь больше. Прощай.
Прошел месяц.
Я стояла в своем новом офисе — просторном, залитом светом помещении с панорамными окнами на город. На столе лежал свежий номер «Вечернего вестника». В колонке светской хроники было короткое сообщение: «Ирина Гордеева, наследница логистической империи, отправилась на длительное обучение в закрытый волонтерский лагерь в Южной Америке». Все знали, что это ссылка без права возвращения к семейным счетам.
Дверь открылась, и вошел Артур с огромным букетом белых пионов. Не лилий.
— Готовы к презентации проекта для «Воронов Групп»? — улыбнулся он. — Кстати, Воронов очень впечатлен вашим подходом. Он сказал, что еще никогда не видел, чтобы женщина так филигранно превращала компромат в бизнес-стратегию.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время этот смех был легким, как весенний ветер.
— Артур, я просто навела порядок в саду.
— Знаете, Марина, — он поставил цветы в вазу. — Я вчера видел Олега. Он выглядит... потерянным. Всё еще спрашивает о вас.
Я подошла к окну. Внизу суетился город, люди спешили по делам, машины сливались в бесконечный поток. Где-то там была моя прошлая жизнь — жизнь «идеальной невестки», которая вечно должна была соответствовать чужим стандартам.
— Пусть спрашивает, — ответила я. — У него была женщина, которая готова была ради него на всё. А теперь у него есть только воспоминания. А у меня... у меня есть я. И, кажется, этого вполне достаточно.
Я взяла в руки карандаш и склонилась над чертежом нового проекта. Это был дом — не крепость с высокими стенами и семейными скелетами в шкафах, а прозрачный, открытый дом из стекла и света. Место, где никто не будет шептаться за спиной.
Ирина Гордеева когда-то сказала, что сорнякам не место в её саду. Она была права. Сорняки вырваны с корнем. Но она не учла одного: я никогда не была сорняком. Я была редким цветком, которому просто нужно было немного свободы, чтобы расцвести по-настоящему.
Вечернее солнце коснулось моих рук. Я улыбнулась своему отражению в стекле. История Марины Гордеевой закончилась. Началась история Марины — женщины, которая сама выбирает цвет своего платья и судьбу.
