Утро в семье Воропаевых всегда пахло свежемолотым кофе и едва уловимым ароматом дорогого парфюма Марины. Это был запах стабильности, успеха и десяти лет идеально выверенной жизни. Марина любила их квартиру на восемнадцатом этаже — с панорамными окнами, выходящими на сонный парк, и минималистичной кухней, где каждая ложка знала своё место.
Но в ту субботу запах кофе был перебит резким, густым ароматом жареного лука и домашней выпечки.
Элеонора Аркадьевна появилась на пороге без предупреждения в восемь утра. Она не просто вошла — она заняла собой всё пространство, вытесняя воздух своей энергией и шуршанием бесчисленных пакетов. Андрей, муж Марины, вскочил с дивана с той виноватой улыбкой, которую он надевал только при виде матери.
— Мамочка, ты почему не позвонила? Я бы встретил, — пробормотал он, целуя её в пудровую щеку.
— Сюрпризы, Андрюша, — это соль жизни, — Элеонора Аркадьевна по-хозяйски прошла на кухню, отодвинув в сторону дизайнерскую вазу с сухоцветами, чтобы поставить на стол банку с солеными огурцами. — Марина, деточка, ты всё ещё пьешь этот чернильный напиток? От него же зубы темнеют. Я привезла вам цикорий и настоящий деревенский творог.
Марина, застывшая в дверях в шелковом халате, почувствовала, как внутри начинает натягиваться невидимая струна. Она знала этот тон. Тон «я пришла спасать вас от вашей неправильной жизни».
Завтрак прошел в напряженном молчании Марины и непрерывном монологе свекрови. Элеонора Аркадьевна обсуждала цены на лекарства, неблагодарность соседей и — внезапно — качество воздуха в центре города.
— Вы здесь совсем зачахли, — заявила она, вонзая вилку в кусок творожной запеканки. — Кожа у Марины серая, у тебя, Андрюша, круги под глазами. А в моем пригороде сейчас цветут яблони. Воздух — хоть на хлеб мажь.
— Мам, нам здесь удобно. Работа рядом, у Марины студия в десяти минутах, — мягко возразил Андрей.
Элеонора Аркадьевна аккуратно отложила вилку и промокнула губы салфеткой. В её глазах зажегся тот самый блеск, который Марина называла «режимом полководца».
— Я всё обдумала. Тянуть дальше нельзя. Мой дом слишком велик для одной старухи, а ваша клетка из стекла и бетона — это не место для нормальной семьи. Тем более, — она многозначительно посмотрела на живот Марины, — пора бы уже подумать о продолжении рода, а не о карьерах.
Марина почувствовала, как пальцы ледянеют. Они с Андреем решили отложить вопрос детей еще два года назад, и эта тема была их личной, закрытой территорией. Или она так думала.
— К чему вы клоните, Элеонора Аркадьевна? — спросила Марина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Свекровь улыбнулась — так улыбаются судьи перед оглашением приговора.
— Я решила, вы переезжаете! — Фраза прозвучала как выстрел. — Ко мне, в загородный дом. А эту квартиру мы сдадим очень приличным людям, я уже нашла арендаторов, это мои знакомые из министерства. Денежки будут капать на отдельный счет — копилка для будущего внука.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как на улице сигналит машина. Марина посмотрела на Андрея. Она ждала смеха. Ждала ироничного: «Мам, ну что за шутки?». В крайнем случае — вежливого, но твердого отказа.
Но Андрей молчал. Он смотрел в свою тарелку, и его уши медленно наливались пунцовым цветом.
— Андрей? — позвала Марина.
Он поднял глаза. В них не было протеста. В них был липкий, первобытный страх маленького мальчика, который боится расстроить маму. Андрей знал, что у Элеоноры Аркадьевны «слабое сердце», которое начинало колоть ровно в тот момент, когда реальность шла вразрез с её планами.
— Марин… — он замялся, избегая её взгляда. — Мама в чем-то права. Воздух там действительно лучше. И деньги… знаешь, сейчас в компании сокращения, нам бы не помешала подушка безопасности.
— Ты сейчас серьезно? — Марина медленно встала. — Мы переезжаем в другой город, в дом к твоей матери, бросаем наш быт, потому что она «так решила»? И она уже нашла арендаторов в нашу квартиру?
— Не «в вашу», а в ипотечную, за которую мы еще пять лет должны платить, — отрезала свекровь. — А я предлагаю вам свободу и заботу. Переезд в следующую субботу. Газель я уже заказала.
Элеонора Аркадьевна поднялась, поправила безупречную прическу и направилась к выходу, бросив через плечо:
— Андрюша, помоги мне с сумками до такси. А ты, Марина, начинай собирать вещи. Книги и лишний хлам оставьте, в моем доме не место для пылесборников.
Дверь захлопнулась. Марина осталась стоять посреди своей идеальной кухни, которая вдруг стала казаться ей декорацией в театре, где только что сменили пьесу, не спросив актеров.
Через десять минут вернулся Андрей. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон.
— Марин, ну не злись. Ты же знаешь, какая она. Если мы сейчас пойдем на конфликт, у неё опять поднимется давление. Поживем лето, а там что-нибудь придумаем. Ну, пожалуйста. Ради меня.
Он подошел и попытался обнять её. Марина не отстранилась, но осталась неподвижной. Его руки, всегда казавшиеся ей надежными, сейчас ощущались как ватные.
— Ты понимаешь, что сейчас произошло? — тихо спросила она. — Она не просто предложила переезд. Она стерла границы нашей семьи. А ты подал ей ластик.
— Ты всё преувеличиваешь, — Андрей вздохнул с облегчением, решив, что буря миновала. — Это просто переезд. Мама хочет как лучше. Она нас любит.
«Она нас ест», — подумала Марина, но вслух ничего не сказала.
Весь вечер она наблюдала за мужем. Он с воодушевлением начал составлять список коробок, словно этот побег в родительское гнездо был тем, о чем он тайно мечтал все эти годы. Он снова становился «маминым Андрюшей», послушным мальчиком, чьи решения всегда проходили цензуру в кабинете Элеоноры Аркадьевны.
Марина зашла в спальню и посмотрела на свое отражение в зеркале. Успешный дизайнер, женщина, которая сама построила свою карьеру, сейчас чувствовала себя вещью, которую упаковывают в коробку с надписью «Хрупкое».
Она открыла шкаф и провела рукой по своим платьям. Куда она их наденет там? В поселке, где главные события — это поход на почту и обсуждение урожая кабачков?
В ту ночь она не спала. Она слушала ровное дыхание Андрея и понимала, что эта фраза — «Я решила, вы переезжаете» — не была началом новой главы. Она была трещиной на фундаменте.
Марина еще не знала, что через неделю, когда Газель, груженная их вещами, тронется с места, она обернется и увидит, как окна их квартиры отражают заходящее солнце. И ей покажется, что в этих окнах остается та Марина, которую она любила. А в загородный дом едет лишь тень, согласившаяся на роль второго плана в чужом сценарии.
Но самое страшное было не в переезде. Самое страшное было в том, что Андрей, закрывая дверь их квартиры, даже не обернулся. Он уже был там — в детской комнате, под крылом у матери, где не нужно было принимать решений.
— Всё будет хорошо, Мариш, — сказал он, заводя мотор. — Мама уже испекла пирог к нашему приезду.
Марина посмотрела на свои руки. Они дрожали. Она поняла, что их брак только что превратился в ипотеку, которую выплачивает не банк, а Элеонора Аркадьевна. И проценты будут непомерными.
Дом Элеоноры Аркадьевны встретил их удушающим запахом нафталина, лаванды и свежевыпеченного теста. Это был добротный двухэтажный особняк, который свекровь называла «родовым гнездом», хотя построено оно было в лихие девяностые на доходы от её аптечного бизнеса. Для Марины же это место с первого дня стало золоченой клеткой.
— Вещи заносите в малую гостевую на втором этаже, — распоряжалась Элеонора Аркадьевна, указывая грузчикам направление коротким, властным жестом. — А твой мольберт, Марина, мы поставим в гараже. В доме от красок голова болит, а у меня, ты знаешь, сосуды.
— Но в гараже сыро и темно, — попыталась возразить Марина, прижимая к груди коробку с профессиональными кистями. — Я не смогу там работать.
— Ничего, — отрезала свекровь, даже не повернув головы. — Заодно и повод будет поменьше закрываться в своих фантазиях. Пора бы уже и по хозяйству помогать. Андрюша, деточка, помоги маме передвинуть комод в твоей бывшей комнате. Я там всё обустроила, как ты любил в школе.
Андрей, потный и взъерошенный, лишь кивнул. Марина видела, как он буквально на глазах уменьшается в размерах. В городе он был ведущим аналитиком, мужчиной, чьё мнение уважали коллеги. Здесь, под тяжелым взглядом матери, он превращался в нескладного подростка, чья главная задача — не расплескать чай и вовремя поддакнуть.
Первая неделя превратилась в медленную пытку. Элеонора Аркадьевна установила в доме режим, напоминающий не то монастырский устав, не то казарменный распорядок.
Завтрак — строго в 7:30.
Обед — в 13:00.
В 21:00 — совместное чаепитие с обсуждением планов на завтра.
— Марин, ну что тебе стоит выйти к завтраку? — шептал Андрей, когда Марина пыталась спрятаться под одеялом, чтобы поспать лишний час. — Мама обижается. Она полвторого ночи встала, чтобы блины завести.
— Я не просила блинов, Андрей. Я работаю до трех ночи над проектом на фрилансе, потому что твой переезд лишил меня нормальной студии, — огрызалась она. — Почему её обиды важнее моего сна?
— Она пожилой человек…
Эта фраза стала универсальным щитом Андрея. «Она пожилой человек», «У неё сердце», «Она хочет как лучше». За этими словами Марина видела растущую пропасть между ними.
Настоящий бой случился в четверг. Марина вернулась из сада — она пыталась найти хоть какой-то угол для работы на свежем воздухе — и обнаружила, что в их комнате идет «ревизия».
Элеонора Аркадьевна стояла у распахнутого шкафа Марины, перебирая её вещи. На кровати уже лежала стопка платьев и блузок.
— Что вы делаете? — голос Марины сорвался на хрип.
Свекровь спокойно повернулась, держа в руках шелковую комбинацию, которую Андрей подарил Марине на годовщину.
— Навожу порядок, деточка. У тебя в шкафу хаос. И вот это… — она брезгливо встряхнула бельем, — это не одежда для загородного дома. Слишком вызывающе. Я сложила это в пакет, отвезешь на дачу или отдашь кому. А на эти полки мы положим постельное белье. Я достала из запасов настоящий хлопок, не то что твоя синтетика.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна гнева. Она выхватила белье из рук свекрови.
— Вы не имеете права трогать мои вещи. Никогда. Слышите? Это моя личная жизнь, моё пространство!
Элеонора Аркадьевна медленно выпрямилась. Её лицо стало восковым, рука картинно потянулась к груди.
— Андрей! — позвала она негромко, но так, что голос прорезал стены. — Андрюша, мне плохо!
Муж ворвался в комнату через секунду. Увидев бледную мать и разъяренную жену, он замер.
— Марин, что ты натворила? — в его голосе было столько неприкрытого обвинения, что Марина на мгновение лишилась дара речи.
— Я натворила? Андрей, она роется в моих вещах! Она выбрасывает мою одежду!
— Мама просто хотела помочь с уборкой, — Андрей подхватил мать под локоть, усаживая на кровать. — Мам, тише, сейчас принесу капли. Марин, извинись. Сейчас же.
— Извиниться? За то, что мои границы растоптали? — Марина засмеялась, и это был страшный, сухой смех. — Знаешь что, Андрей… Ты не муж. Ты адъютант при генерале в юбке.
Она выбежала из комнаты, едва не сбив с ног статуэтку фарфорового пастушка на лестнице. Спустившись вниз, она выскочила на террасу, жадно глотая прохладный вечерний воздух.
Ей казалось, что её жизнь сворачивается, как прокисшее молоко. Где тот мужчина, за которого она выходила замуж? Куда делся тот уверенный в себе человек, который обещал ей защиту и опору? Здесь, в тени «родового гнезда», он растворился, оставив вместо себя пустую оболочку, наполненную мамиными наставлениями.
Через час на террасу вышел Андрей. Он выглядел изможденным.
— Ей лучше. Уснула, — сказал он, присаживаясь на ступеньку рядом с женой. — Зачем ты так, Марин? Она же одинокая женщина. Мы — всё, что у неё есть.
— Нет, Андрей. Мы — это не «всё, что у неё есть». Мы — это её собственность. Она не любит нас, она нами владеет. Разве ты не видишь? Она выселила нас из нашей квартиры, перевезла сюда, а теперь методично уничтожает всё, что делает меня — мной, а тебя — моим мужем.
— Ты преувеличиваешь, — привычно отозвался он. — Это просто бытовые притирки. Все так живут.
— Не все, — Марина повернулась к нему, вглядываясь в его лицо в сумерках. — Мы жили иначе. Мы были командой. А теперь я чувствую себя наемным работником, которого терпят только потому, что он спит с сыном хозяйки.
— Перестань, — Андрей поморщился. — Давай просто договоримся: не спорь с ней. Кивай, соглашайся, а делай по-своему. Так проще.
— «Так проще» — это девиз трусов, Андрей. Я не хочу «проще», я хочу свою жизнь обратно.
Он промолчал. В тишине ночного сада стрекотали сверчки, и этот звук казался Марине тиканьем бомбы замедленного действия. Она поняла, что Андрей не собирается ничего менять. Его всё устраивало. Его кормили, за ним убирали, его оберегали от ответственности. Цена — всего лишь подчинение — казалась ему ничтожной.
На следующее утро за завтраком Элеонора Аркадьевна вела себя так, будто вчерашнего инцидента не было. Она была лучезарна и полна идей.
— Андрюша, я подумала… В субботу приедет Ксения Павловна с дочерью. Помнишь Верочку? Она сейчас в разводе, такая чудесная девочка, работает в банке. Марина, ты приготовь свой фирменный пирог, тот, что с рыбой. А я займусь горячим. Верочка очень любит рыбу.
Марина замерла с чашкой цикория (кофе в доме был под негласным запретом из-за «запаха»).
— В субботу у меня мастер-класс в городе, — тихо сказала она. — Я уеду утром и вернусь поздно.
Элеонора Аркадьевна медленно отложила ложечку. Улыбка не сошла с её лица, но глаза превратились в две холодные льдинки.
— Мастер-класс? — переспросила она. — Марина, дорогая, ты, кажется, не поняла. К нам приходят гости. Уважаемые люди. Твоя обязанность как хозяйки дома — принимать их. А твои картинки подождут. Андрюша, скажи своей жене, что семья — это приоритет.
Андрей кашлянул, не поднимая глаз от тарелки.
— Марин… ну правда. Отмени один раз. Это же мамины друзья. Будет неудобно.
Марина посмотрела на них двоих — они сидели друг против друга, одинаково наклонив головы, связанные невидимой, но прочной пуповиной. В этот момент она впервые отчетливо осознала: она здесь лишняя. Она не часть семьи, она — досадное препятствие на пути к их идеальному симбиозу.
— Я не отменю, — твердо сказала Марина, вставая из-за стола. — И пирог печь не буду. Если Верочка так любит рыбу, пусть сама её и ловит.
Она вышла из столовой, слыша за спиной тяжелый, надрывный вздох свекрови и испуганный шепот Андрея: «Мама, мамочка, сейчас, я принесу воды…»
Марина поднялась в комнату и начала рыться в пакете, куда свекровь сложила её «вызывающие» вещи. Она нашла ярко-красное платье — то самое, которое Андрей раньше обожал. Она надела его, подвела губы такой же помадой и, не сказав ни слова, вышла из дома.
Спускаясь к воротам, она чувствовала на своей спине взгляд из окна второго этажа. Она знала, что за ней наблюдают. Но она еще не знала, что, вернувшись вечером, обнаружит на дверях их комнаты новый замок. Ключ от которого будет только у одного человека в этом доме.
И этот человек — не её муж.
Марина вернулась домой после десяти вечера. Мастер-класс прошел на удивление успешно: общение с творческими людьми, запах масляных красок и нормальные, взрослые разговоры подействовали на неё как глоток кислорода после долгого пребывания в барокамере. Она даже купила по дороге бутылку хорошего вина, надеясь, что сможет помириться с Андреем и заставить его выслушать её план по возвращению в город.
Но стоило ей переступить порог, как тишина дома обрушилась на неё тяжелым одеялом. В гостиной горел только один торшер. Элеонора Аркадьевна сидела в кресле, укрыв ноги пледом, и читала какую-то старую книгу.
— Вернулась, — констатировала она, не поднимая глаз. — Андрюша очень расстроен. У него разболелась голова от твоих криков утром, он ушел спать пораньше.
— Я поднимусь к нему, — коротко бросила Марина, стараясь сохранять спокойствие.
— Не стоит, — свекровь наконец посмотрела на неё, и в её взгляде не было ни капли той слабости, которую она разыгрывала утром. — Я попросила его лечь в его старой детской. Там удобнее, когда человеку нужен покой. А в вашей комнате… я решила сделать небольшую перестановку.
Марина взбежала по лестнице. Она дернула ручку их спальни, но та не поддалась. Дверь была заперта на ключ.
— Что это значит? — Марина обернулась. Элеонора Аркадьевна уже стояла у подножия лестницы.
— Это значит, дорогая, что в моем доме не приветствуется хлопанье дверями и ночные брожения. Ключ у меня. Твои вещи первой необходимости я перенесла в кладовую рядом с кухней — там есть кушетка. Пока ты не научишься уважать правила этого дома и покой моего сына, ты будешь гостьей с ограниченными правами.
Марина почувствовала, как внутри всё заледенело. Это был уже не просто конфликт интересов. Это была открытая агрессия. Она бросилась к двери детской, где, по словам свекрови, спал Андрей.
— Андрей! Открой! Андрей! — она неистово забарабанила в дверь.
Дверь открылась через минуту. Андрей стоял в пижаме, его лицо было серым, измученным.
— Марин, ну что ты шумишь? — прошептал он, оглядываясь на мать. — Мама права, нам нужно остыть. Ты сегодня вела себя… вызывающе. Это красное платье, этот уход… Ты же знаешь, как она реагирует на протест.
— Андрей, она заперла нашу спальню! Она выставила меня в кладовку! Ты слышишь, что ты говоришь? Сделай что-нибудь! Забери ключ, скажи ей, что это безумие!
Андрей отвел глаза. В этом жесте было столько трусости, что Марине захотелось его ударить.
— Она просто хочет, чтобы всё было по правилам, Марин. Переспи ночь внизу, завтра всё уладится. Я поговорю с ней утром, когда у неё будет хорошее настроение. Сейчас бесполезно, ты только сделаешь хуже.
Он мягко, но решительно закрыл дверь перед её носом. Щелчок замка — и Марина осталась одна на темной лестнице. Она стояла, прижав ладони к холодному дереву, и не могла поверить, что это происходит наяву. Её муж, человек, с которым она делила постель и мечты десять лет, только что санкционировал её унижение.
Ночь в кладовке, среди мешков с сахаром и коробок с соленьями, стала для неё решающей. Марина не плакала. Она сидела на узкой кушетке, глядя в маленькое окошко, и понимала: её брака больше нет. Он рассыпался в тот момент, когда Андрей не обернулся, уезжая из их квартиры. Всё, что происходило потом, было лишь долгой, мучительной агонией.
Суббота наступила с торжественным звоном посуды. Приехали гости — та самая Ксения Павловна и её дочь Верочка. Верочка оказалась крупной, румяной женщиной с «правильными» взглядами на жизнь. Она восторженно хвалила занавески Элеоноры Аркадьевны и с аппетитом ела ту самую рыбу, которую Марина отказалась готовить.
Марину не позвали к столу. О ней говорили в третьем лице, как о досадном недоразумении.
— Моя невестка — натура творческая, — доносился из столовой голос свекрови, сочащийся фальшивым сочувствием. — Знаете, эти художники… они такие нестабильные. Совсем не умеют беречь семейный очаг. Андрюша так страдает, так страдает.
— Бедный Андрей, — вторила Верочка. — Мужчине нужен тыл, горячий обед и уют. А не мазня на холстах.
Марина стояла за дверью кухни, сжимая в руке телефон. Она ждала, что Андрей скажет хоть слово в её защиту. Хоть одно.
— Мама преувеличивает, — послышался голос Андрея, но в нем не было силы. — Марин просто… еще не привыкла к загородному темпу.
— Ты слишком добр к ней, сын, — отрезала Элеонора Аркадьевна. — Но ничего, скоро всё встанет на свои места. Верочка, милая, попробуй еще кусочек пирога.
В этот момент Марина поняла, что план свекрови был гораздо масштабнее, чем просто переезд. Она не просто хотела вернуть сына — она хотела заменить неугодную невестку на «правильную» модель, которая будет печь пироги и заглядывать ей в рот. И Андрей был не против. Он принимал это ухаживание, этот комфорт, эту подмену, лишь бы не брать на себя ответственность за конфликт.
Последняя капля упала вечером, когда гости уехали. Марина зашла в гостиную, где Андрей и его мать сидели на диване, перелистывая старый семейный альбом.
— Андрей, мне нужно с тобой поговорить. Наедине, — сказала она.
— Говори здесь, — отозвалась за него Элеонора Аркадьевна. — У нас нет секретов от матери.
— Андрей? — Марина проигнорировала свекровь.
Муж вздохнул и закрыл альбом.
— Марин, если ты снова про переезд в город, то забудь. Я подписал договор на аренду нашей квартиры на год вперед. И деньги уже ушли на ремонт крыши в этом доме. Нам некуда возвращаться. И незачем.
Мир вокруг Марины на мгновение покачнулся.
— Ты… ты сделал что? Без моего согласия? Это и моя квартира тоже!
— Я — глава семьи, — голос Андрея окреп, подкрепленный одобрительным кивком матери. — И я решил, что так будет лучше. Перестань истерить. Тебе здесь обеспечен полный пансион. Занимайся своим рисованием в гараже и не мешай нам жить.
Марина посмотрела на него так, будто видела впервые. Перед ней сидел чужой человек. Чужой, слабый и бесконечно далекий. Она вдруг вспомнила, как в начале их отношений он обещал, что они построят свой мир. Оказалось, его мир помещался в кармане маминого фартука.
— Значит, «глава семьи» решил, — тихо повторила она. — Хорошо. Я тебя услышала.
Она развернулась и пошла к лестнице.
— Куда ты? — крикнула вслед свекровь. — Ключ от спальни я тебе не дам! Поспишь в кладовке еще недельку, может, спеси поубавится!
Марина не ответила. Она поднялась в кладовую, вытащила из-под кушетки свой небольшой чемодан, который так и не успела до конца распаковать. Она складывала вещи механически: ноутбук, документы, несколько смен белья, краски. Ей не нужно было много. Ей нужна была она сама.
Она дождалась двух часов ночи. Дом спал, оглашаемый мерным храпом из комнаты Элеоноры Аркадьевны. Андрей спал в своей детской — за отдельной дверью, в своем отдельном, маленьком и безопасном мире.
Марина вышла на цыпочках, неся туфли в руках. На террасе она на мгновение остановилась. Луна заливала сад холодным серебром. Это «родовое гнездо» теперь казалось ей склепом.
Она вызвала такси до ближайшей железнодорожной станции. Когда машина подъехала к воротам, Марина достала из сумки связку ключей от их городской квартиры — те, что Андрей забыл забрать. У него были новые арендаторы? Что ж, удачи им. Но она знала, что по закону она имеет право находиться там так же, как и он.
Садясь в машину, она увидела в окне второго этажа силуэт. Элеонора Аркадьевна стояла у окна, не зажигая света. Они встретились взглядами через стекло. Свекровь не сделала попытки её остановить. На её лице застыло выражение триумфа — она победила, она выдавила чужеродный элемент из своего организма.
Марина отвернулась. Её сердце больше не колотилось от страха. Оно билось ровно и холодно.
— Куда едем? — спросил водитель, поглядывая на её чемодан и красное платье, поверх которого была наброшена старая куртка.
— Прочь отсюда, — ответила Марина. — В мою жизнь.
Она еще не знала, что через три часа Андрей обнаружит её отсутствие и первым делом позвонит не ей, а спросит у матери, что ему делать. Но это уже не имело значения. Для Марины титры этой мелодрамы уже поползли по экрану, и она не собиралась оставаться на вторую серию.
Город встретил Марину предрассветным туманом и гулом просыпающихся улиц. Когда такси остановилось у её дома, она почувствовала странную смесь тошноты и адреналина. Поднявшись на восемнадцатый этаж, Марина на мгновение замешкалась перед собственной дверью. Внутри была тишина. Она осторожно вставила ключ — замок поддался с мягким щелчком. Андрей не успел сменить личину.
В квартире пахло чужими духами и освежителем воздуха «Морской бриз». На её любимом велюровом диване лежал незнакомый плед. Марина прошла на кухню. На столе стояли две грязные чашки. Ярость, холодная и расчетливая, окончательно вытеснила остатки боли.
Она не стала устраивать скандал жильцам. Вместо этого Марина зашла в спальню, заперлась изнутри и легла на кровать, не раздеваясь. Ей нужно было всего три часа сна, чтобы вернуть себе ясность мысли.
В девять утра её разбудил стук в дверь.
— Извините, а вы кто? — раздался женский голос. — Андрей сказал, что квартира будет в нашем полном распоряжении.
Марина открыла дверь. Перед ней стояла та самая «приличная женщина из министерства», о которой говорила свекровь.
— Я — хозяйка этой квартиры, — спокойно ответила Марина. — Половина этого жилья принадлежит мне на правах совместной собственности. Мой муж сдал её вам без моего письменного согласия, что делает ваш договор аренды недействительным. У вас есть два часа, чтобы собрать вещи.
— Но мы заплатили за три месяца вперед! Элеонора Аркадьевна заверила нас…
— Все вопросы к Элеоноре Аркадьевне. А теперь, пожалуйста, освободите помещение, иначе я вызову полицию.
Через час, когда перепуганные жильцы, проклиная «сумасшедшую семейку», покинули квартиру, Марина вызвала мастера по замкам. Еще через час у неё в руках был новый комплект ключей. Старый мир был заперт снаружи.
Телефон начал разрываться от звонков только к полудню. Сначала звонил Андрей. Марина не брала трубку. Потом пошли сообщения.
«Марин, ты где? Мама в ужасе, она думала, ты пошла гулять и заблудилась!»
«Марин, позвонили арендаторы. Что ты устроила? Ты понимаешь, что подставила маму перед её знакомыми?»
Затем последовал звонок от самой Элеоноры Аркадьевны. Марина приняла вызов и включила громкую связь.
— Тварь неблагодарная! — голос свекрови дрожал от истинного, не наигранного гнева. — Ты хоть понимаешь, какую кашу заварила? Люди с должностями, с положением! Андрюша из-за тебя места себе не находит! Живо вернись и извинись перед всеми!
— Элеонора Аркадьевна, — Марина подошла к окну, глядя на город, который снова принадлежал ей. — Ваш сын теперь полностью в вашем распоряжении. Кормите его пирогами, запирайте в детской, жените на Верочке. Но в мою квартиру и в мою жизнь вы больше не войдете. Документы на развод придут почтой.
Она сбросила вызов и заблокировала оба номера.
Прошел месяц. Марина вернулась к работе с неистовой энергией человека, выбравшегося из завала. Её студия снова наполнилась светом, а в вазе на кухне всегда стояли свежие цветы — просто потому, что ей так хотелось.
Она узнала от общих знакомых, что «райская жизнь» в загородном доме начала давать трещины. Без Марины, которая была буфером между двумя деспотичными личностями, Андрей и его мать остались один на один. Выяснилось, что Андрей, лишенный привычного комфорта, который создавала жена, стал раздражительным. Он больше не хотел быть «адъютантом». Оказалось, что мамины каши по утрам не заменяют интеллектуальной близости, а постоянный контроль душит даже самого послушного сына.
Вечер среды застал Марину за работой над новым проектом. В дверь позвонили. На пороге стоял Андрей. Он выглядел плохо: помятый костюм, мешки под глазами, в руках — поникший букет роз.
— Привет, — глухо сказал он.
Марина не отошла от двери, преграждая путь.
— Зачем пришел?
— Марин… давай поговорим. Мама… она перегнула палку, я признаю. Но она же старый человек. Я всё уладил. Я сказал ей, что мы будем жить здесь, а к ней ездить только по выходным. Она согласна! Она даже передала тебе банку варенья в знак примирения.
Марина посмотрела на него и почувствовала… ничего. Ни гнева, ни жалости. Просто бесконечную усталость.
— Ты не понимаешь, правда? — тихо спросила она. — Ты пришел не ко мне. Ты пришел за тем, чтобы я снова стала твоим громоотводом. Чтобы я решала твои проблемы с матерью, пока ты будешь «главой семьи» на словах.
— Но я люблю тебя! — воскликнул он, пытаясь шагнуть в квартиру.
— Нет, Андрей. Ты любишь удобство. Ты любишь, когда за тебя решают. Сначала она, потом я, теперь снова она. Ты так и не вырос. Тебе не жена нужна, тебе нужна вторая мама, которая будет моложе и терпимее первой.
— Я изменился! Я бросил всё и приехал!
— Ты приехал, потому что она тебя достала. Но стоит ей «заболеть», как ты снова побежишь за каплями и заставишь меня извиняться за то, что я дышу.
Марина мягко начала закрывать дверь.
— Иди домой, Андрей. К маме. Там тепло, там пироги и там всё уже решено за тебя. А здесь… здесь теперь живу я. Сама по себе.
— Ты пожалеешь! — крикнул он, когда дверь почти закрылась. — Ты останешься одна! Кому ты нужна со своими картинками?
— Себе, Андрей. В первую очередь — себе.
Дверь закрылась. Марина прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Она ждала, что сейчас накроет болью, но вместо этого почувствовала удивительную легкость. Словно она сбросила тяжелую, пропитанную чужим запахом шубу в жаркий летний день.
Она подошла к мольберту. На холсте была изображена женщина, стоящая на краю панорамного окна. Она не прыгала вниз — она смотрела на рассвет, и её волосы развевались на ветру, который больше не пах жареным луком и нафталином.
Марина взяла кисть и сделала последний мазок — яркий, алый всполох на горизонте.
Через полгода развод был завершен. Квартиру пришлось продать и поделить деньги — это была цена её свободы. Марина купила небольшую студию в старом центре, с высокими потолками и скрипучим паркетом.
Однажды, гуляя по парку, она увидела их. Элеонора Аркадьевна, величественная как крейсер, шла под руку с Верочкой. Позади них, понурив плечи, плелся Андрей. Он нес две тяжелые сумки и складной стульчик для матери. Верочка что-то оживленно рассказывала свекрови, а та благосклонно кивала, иногда похлопывая «новую дочку» по руке.
Марина не стала прятаться. Она прошла мимо, глядя прямо перед собой. Андрей поднял голову, их взгляды встретились на секунду. В его глазах она увидела такую беспросветную, серую тоску, что на мгновение ей стало холодно. Но она не замедлила шаг.
У неё было свидание с самой собой. У неё была выставка в следующем месяце. У неё была жизнь, которую больше никто не смел «решать» за неё.
Она вышла из парка и подставила лицо солнцу. Воздух здесь не был «деревенским», он был городским, резким, настоящим. И это был самый лучший воздух в мире — воздух свободы.
