Хрустальные бокалы, доставшиеся мне еще от бабушки, сияли в лучах закатного солнца, пробивавшегося сквозь занавески нашей уютной кухни. Я поправила льняную салфетку, выравнивая её по линейке. Мой муж, Андрей, заглянул в комнату, на ходу застегивая пуговицы на свежей рубашке.
— Кать, ну ты даешь. Прямо королевский прием, — улыбнулся он, чмокнув меня в висок. — Не стоило так убиваться, это же просто семейный ужин.
«Просто семейный ужин» — эти слова отозвались во мне легким уколом тревоги. В нашей семье это понятие не существовало. С тех пор как три года назад я вышла за Андрея, каждый визит его родственников превращался в негласную инспекцию моих навыков хозяйки, жены и, кажется, человека в целом.
Я окинула взглядом стол. Запеченная утка с яблоками и брусничным соусом источала божественный аромат. Рядом красовался салат с тунцом и авокадо, домашние профитроли с сырным кремом и аккуратная нарезка из фермерских сыров. Я провела у плиты пять часов, стараясь угодить каждому. Свекровь, Тамара Петровна, не переносила чеснок. Золовка Ира вечно сидела на «кето-диете», но при этом обожала выпечку. Свекор, Иваныч, признавал только сытную еду.
— Всё в порядке, — выдохнула я, поправляя выбившийся локон. — Просто хочется, чтобы всё прошло гладко.
Звонок в дверь прозвучал как гонг на боксерском ринге. Андрей пошел открывать, и через минуту квартиру заполнили громкие голоса.
— Ой, ну и лестница у вас, — первой вплыла Тамара Петровна, демонстративно потирая поясницу. На ней было нарядное платье в жутких розах, а в руках — лишь маленькая дамская сумочка. — Андрюшенька, ты совсем исхудал! Тебя там что, не кормят?
Следом шел Иваныч с пустыми руками и Ира, которая сразу же уткнулась в телефон, даже не поприветствовав меня. Ни цветов, ни коробки конфет, ни даже завалящего пакета сока. Впрочем, я к этому привыкла. «Мы же свои люди, к чему эти формальности», — любила повторять свекровь, съедая при этом половину моих запасов.
Когда мы уселись за стол, воцарилась странная тишина, нарушаемая только звоном вилок.
— Катенька, — начала Тамара Петровна, подозрительно ковыряя утку кончиком ножа. — А что это за соус такой... красный?
— Это брусничный, Тамара Петровна. Классическое сочетание с птицей.
Свекровь поджала губы так, будто съела лимон.
— Брусничный... — протянула она. — Надо же. А я вот всегда считаю, что мясо должно пахнуть мясом, а не вареньем. Иваныч, ты как думаешь?
Иваныч, который уже успел отправить в рот внушительный кусок, пробурчал:
— Странная еда. Сладкая какая-то. Хлеба бы побольше. Кать, а хлеб-то обычный, магазинный? Сама не пекла?
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Хлеб из частной пекарни, на закваске. Он очень полезный.
— Полезный — это когда сытный, — вставила Ира, не отрываясь от экрана. Она лениво поковыряла салат с авокадо. — Опять эта заморская трава. Кать, ты же знаешь, у меня от авокадо изжога. Могла бы просто оливье сделать. Без изысков.
— Ира, ты же на диете, — мягко заметил Андрей, пытаясь разрядить обстановку. — Оливье — это сплошной майонез.
— Для родного брата и его семьи можно было и постараться, — парировала Ира, наконец-то взглянув на меня. — Мы ехали к вам через весь город, по пробкам. Голодные как волки. А тут... деликатесы для дюймовочек.
Я посмотрела на стол, который еще десять минут назад казался мне верхом кулинарного искусства. Теперь же под их взглядами утка выглядела недожаренной, салат — претенциозным, а хлеб — черствым.
— Знаете что, — Тамара Петровна отложила приборы и театрально вздохнула. — Я не хочу тебя обижать, Катенька, ты девочка старательная. Но хозяйка — это не та, кто умеет соусы из интернета копировать. Хозяйка — это та, кто чувствует вкус семьи. Вот я, когда к нам гости приходят, за три дня начинаю готовиться. Холодец, пироги, три вида горячего... Чтобы человек ушел и неделю есть не хотел. А тут...
Она обвела комнату взглядом, и её глаза остановились на моей новой вазе.
— Красиво живешь. Только на столе пустовато в плане души. Мы вот шли к вам, думали — посидим по-человечески. А получилось как в ресторане: дорого, мало и невкусно.
Внутри меня что-то оборвалось. Пять часов на ногах. Поход на рынок за лучшей уткой. Тщательный выбор рецептов с учетом их капризов. И всё это ради того, чтобы выслушать лекцию о «душевности» от людей, которые даже не потрудились купить пачку чая к столу?
— Тамара Петровна, — мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Если вам не нравится утка, я могу предложить вам только чай. Но боюсь, конфет к нему нет — я надеялась, что десерт будет на ваш вкус, раз вы обещали что-то принести.
На кухне повисла мертвая тишина. Андрей замер с бокалом в руке, Ира округлила глаза. Свекровь медленно выпрямила спину.
— Мы обещали? — переспросила она ледяным тоном. — Катенька, мы в гости пришли к сыну. В родной дом. С каких это пор мать должна платить за вход едой?
— Речь не о плате, — я чувствовала, как горят щеки. — Речь о взаимном уважении. Я старалась для вас. А вы с порога начали критиковать всё, к чему я прикоснулась. Если вам так не нравится моя кухня — почему вы всё еще здесь?
Иваныч крякнул и отодвинул тарелку.
— Ну, началось... — проворчал он. — Андрей, ты кого в дом взял? У матери кусок хлеба изо рта вырывает.
— Кать, ну зачем ты так... — тихо произнес Андрей, глядя в стол. Его трусость в такие моменты ранила больнее, чем язвительность его матери.
— Нет, Андрей, это ты скажи мне, — я встала, опираясь руками о край стола. — Почему каждый раз, когда твои родные приходят сюда с пустыми руками и полными карманами претензий, я должна стоять и извиняться за то, что я плохая хозяйка? Почему ты молчишь?
Тамара Петровна тоже встала. Её лицо превратилось в маску оскорбленного достоинства.
— Всё ясно. Мы здесь лишние. Пойдем, Иваныч. Пойдем, Ирочка. Пусть она сама ест свою бруснику. Андрюша, если решишь вспомнить, что у тебя есть мать — звони. Но в этот дом я больше ни ногой, пока здесь правит эта... кухарка.
Они ушли стремительно, громко хлопнув дверью. Андрей бросился в прихожую, пытаясь их остановить, но вернулся через минуту, злой и взъерошенный.
— Ты довольна? — крикнул он. — Ты устроила скандал из-за ерунды! Это же просто ужин!
— Это не просто ужин, Андрей, — спокойно ответила я, хотя внутри всё дрожало. — Это три года моей жизни, которые я потратила на то, чтобы заслужить их одобрение. И сегодня я поняла: его не существует.
Я начала медленно убирать со стола нетронутую утку. Вечер, который должен был стать праздником, превратился в пепелище. Но в глубине души я чувствовала странное облегчение.
Однако я еще не знала, что этот вечер был лишь началом. Ведь Тамара Петровна не из тех, кто уходит просто так. Она решила разрушить мой брак до основания, и её план уже пришел в действие.
После того как дверь за родней Андрея захлопнулась, в квартире воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Андрей сидел в кресле, обхватив голову руками. Я методично счищала дорогую утку в мусорный пакет. Сердце ныло, но руки не дрожали.
— Катя, ты понимаешь, что ты натворила? — наконец подал голос муж. — У матери давление. Она теперь неделю будет на таблетках сидеть.
— У твоей матери давление поднимается каждый раз, когда кто-то смеет иметь собственное мнение, — отрезала я. — А про мои нервы ты подумал? Я готовилась, Андрей. Я хотела праздника. А они пришли, как ревизоры на склад, и не принесли даже элементарного уважения.
— Они — моя семья! — он вскочил. — Они такие, какие есть. Могла бы и промолчать. Умнее бы была.
— Умнее — значит удобнее? — я горько усмехнулась. — Нет, Андрей. Этот лимит исчерпан.
Весь следующий день телефон Андрея не замолкал. Я видела, как он то и дело уходит на балкон, плотно закрывая за собой дверь. Его лицо становилось всё более хмурым. Я понимала: Тамара Петровна начала массированную атаку.
В обед мне позвонила моя мама.
— Катюш, а что у вас там произошло? — голос мамы звучал встревоженно. — Мне сейчас звонила тётя Валя, ей — её кума, которая дружит с Тамарой. Говорят, ты свекровь из дома выставила голодную? Чуть ли не за шкирку вытолкала? И еду какую-то испорченную на стол подала?
Я почувствовала, как закипает ярость.
— Мам, это ложь. Я приготовила отличный ужин, а они просто издевались.
— Катенька, ну ты же знаешь её характер. Зачем было доводить до открытой войны? Теперь она по всему городу разносит, что ты «неблагодарная змея», которая «хочет оставить Андрюшеньку без копейки и без семьи».
Я положила трубку. Стратегия свекрови была ясна: изолировать меня, выставить монстром и заставить Андрея стыдиться своего выбора. Но я не ожидала, насколько далеко она готова зайти.
Вечером Андрей вернулся домой не один. С ним пришла Ира. Она выглядела необычайно деловой и даже не посмотрела в мою сторону, проходя в гостиную.
— Катя, нам надо поговорить, — официально произнес Андрей. — Мы тут посоветовались... Ира считает, что нам нужно на время разъехаться. Маме очень плохо, она не может видеть, как я «мучаюсь» с женщиной, которая её ненавидит.
Я замерла с чайником в руках.
— «Посоветовались»? То есть твоя сестра теперь решает судьбу нашего брака?
Ира наконец соизволила подать голос, рассматривая свой безупречный маникюр.
— Знаешь, Кать, дело не только в ужине. Твоё поведение вчера — это просто верхушка айсберга. Ты всегда была... чужой. Пыталась казаться лучше нас со своими утками и фермерскими сырами. Это высокомерие, Катя. Мама права: ты нас презираешь. А Андрей достоин той, кто будет ценить его корни.
— Его корни — это жадность и отсутствие такта? — я поставила чайник на плиту с таким грохотом, что Ира вздрогнула. — Вы пришли в мой дом. Вы не принесли к столу даже коробки спичек, но зато принесли целый воз претензий. И теперь ты, Ира, смеешь говорить мне о «высокомерии»?
— Андрей, ты слышишь? — Ира картинно вздохнула. — Она даже сейчас не раскаивается. Кстати, мама просила передать... — она полезла в сумочку и достала какой-то листок. — Вот список вещей, которые Андрей покупал в этот дом на свои деньги. Мама считает, что при разводе это должно остаться у него. Телевизор, диван, кофемашина...
— Каком разводе? — голос Андрея дрогнул. Кажется, он сам не ожидал такой прыти от родственников.
— А ты думал, она тебя простит? — Ира прищурилась. — После того как ты позволил этой женщине оскорбить мать? Андрей, выбирай: или мы, твоя кровь, или она. Третьего не дано.
Я смотрела на мужа. В этот момент решалось всё. Я ждала, что он выставит сестру, что скажет: «Катя — моя жена, и мы сами разберемся». Но Андрей молчал. Он смотрел на список в руках Иры, потом на меня, и в его глазах я увидела не любовь, а страх. Страх перед матерью, страх перед переменами, страх остаться виноватым в их глазах.
— Кать... может, тебе действительно стоит пожить у мамы пару недель? — тихо произнес он. — Пусть всё утихнет.
Это было хуже, чем пощечина. Это было предательство в чистом, концентрированном виде.
— Пожить у мамы? — я рассмеялась, и этот смех испугал даже меня саму. — Андрей, это моя квартира. Я её купила еще до нашего брака на деньги от продажи бабушкиного наследства. Ты здесь прописан, но собственница — я. Так что если кто-то и пойдет «пожить к маме», то это будешь ты. Вместе со своим списком и своей сестрой.
Лицо Иры пошло красными пятнами. Андрей побледнел.
— Ты... ты выгоняешь меня? Из-за куска утки?
— Нет, Андрей. Не из-за утки. Из-за того, что у тебя нет хребта. Из-за того, что ты позволил своей семье превратить нашу жизнь в коммунальную кухню, где я — прислуга без права голоса.
— Ах так! — Ира вскочила. — Мы так и знали! Меркантильная дрянь! Андрей, забирай вещи! Сейчас же! Мама уже вызвала такси!
Начался хаос. Ира металась по комнате, хватая вещи Андрея и сваливая их в кучу. Андрей стоял как в тумане, механически помогая ей. Я молча наблюдала за этим спектаклем, прислонившись к косяку. Внутри было пусто и холодно.
Когда чемоданы были собраны, Ира обернулась у порога.
— Ты еще пожалеешь, Катя. Ты останешься одна в своей пустой квартире со своими дурацкими соусами. А Андрей найдет ту, которая будет знать своё место.
— Искренне желаю ему удачи в поисках, — ответила я. — Главное, не забудьте составить для новой претендентки меню, одобренное Тамарой Петровной. И предупредите, чтобы она не ждала от вас даже пряника.
Они ушли. В квартире стало удивительно просторно и тихо. Я подошла к столу, где всё еще стояла та самая ваза, на которую вчера косо смотрела свекровь. В вазе завяли цветы.
Я выкинула их, налила себе бокал вина, оставшегося с того злополучного ужина, и села у окна. Руки начали дрожать только сейчас. Но через час в дверь снова позвонили.
Я вздрогнула. Неужели вернулся? Или свекровь пришла лично закончить начатое?
Я подошла к глазку и увидела человека, которого никак не ожидала встретить в этот вечер. Это был сосед снизу, Артем, с которым мы едва здоровались.
— Катерина, простите за поздний визит, — сказал он, когда я открыла. — Я слышал шум... и видел, как ваш муж уезжал с чемоданами. У вас всё в порядке?
В его руках был небольшой пакет.
— Я тут... заходил в пекарню, взял лишний круассан. Подумал, может, вам сейчас не помешает что-то сладкое? К чаю.
Я посмотрела на пакет, потом на него. И вдруг, впервые за эти два дня, я расплакалась. Не от горя, а от того, что совершенно чужой человек принес мне то, чего я так и не дождалась от «семьи» — простую человеческую поддержку. Без условий.
Но я еще не знала, что уход Андрея — это не конец истории. Утром мне пришло сообщение от Тамары Петровны: «Ключи от дачи верни через Иру. И готовься, мы подаем в суд на раздел имущества. У нас есть чеки на ремонт кухни».
Я посмотрела на свою сияющую кухню. Ремонт, за который я платила сама, пока Андрей «копил на машину». Война только начиналась.
Ультиматум Тамары Петровны, присланный в восемь утра, подействовал на меня лучше любого двойного эспрессо. «Чеки на ремонт кухни». Я горько усмехнулась, оглядывая свои владения. Итальянская плитка, встроенная техника, которую я выбирала с такой любовью, и столешница из натурального камня, на которую я откладывала деньги полгода, подрабатывая переводами по ночам.
Война перешла из стадии кухонных склок в юридическую плоскость. Но свекровь забыла одну важную вещь: я была не просто «кухаркой», как она меня называла. Я была дипломированным специалистом с аналитическим складом ума и привычкой хранить все документы в идеальном порядке.
Через час я уже сидела на полу в кабинете, окруженная папками. Андрей всегда смеялся над моей «бюрократией», когда я подшивала каждый договор и каждый чек в прозрачный файлик. Теперь мне было не до смеха.
— Посмотрим, Тамара Петровна, чья возьмет, — прошептала я, вытаскивая договор подряда на ремонтные работы.
В договоре черным по белому стояла моя подпись, а оплата была произведена с моего личного счета, открытого еще до брака. На этот же счет упали деньги от продажи бабушкиной квартиры. По закону это было моим личным имуществом, не подлежащим разделу.
Раздался звонок. Это был Андрей. Его голос звучал глухо и неуверенно, лишенный вчерашнего пафоса.
— Катя, слушай... Мама там перегибает, я знаю. Но она права в одном: я ведь тоже вкладывался. Я покупал продукты, я платил за интернет... Мы же были семьей. Неужели ты действительно хочешь оставить меня ни с чем?
— «Ни с чем», Андрей? — я прижала телефон к уху плечом, продолжая перебирать бумаги. — У тебя есть машина, которую мы купили на общие деньги, но оформили на тебя. У тебя есть твоя зарплата, которую ты в последние полгода тратил преимущественно на «помощь маме» и «кредит Ирочки». Ты ушел в квартиру своей матери, где у тебя есть доля. О каком «ничем» ты говоришь?
— Мама сказала, что если я не отсужу у тебя половину стоимости ремонта и техники, она меня на порог не пустит! — вдруг выкрикнул он. — Ты не понимаешь, она в ярости! Она говорит, что ты её унизила перед всеми родственниками!
— Она унизила себя сама, когда пришла в чужой дом с пустыми руками и начала диктовать условия, — отрезала я. — Передай маме, что я жду повестку. И еще передай, что у меня есть записи с камер наблюдения из коридора. Те самые, где видно, как Ира вчера выносила из дома не только твои вещи, но и мою капсульную кофемашину и пару моих сумок. Это называется грабеж, Андрей. Или она возвращает вещи до вечера, или я пишу заявление.
На том конце провода воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием. Андрей бросил трубку.
Весь день я провела как в тумане, но это был туман исключительной ясности. Я съездила к адвокату, который подтвердил мои позиции: квартира моя, ремонт оплачен с добрачных средств. «Пусть подают, — улыбнулся седовласый юрист. — Мы их в первом же заседании раздавим фактами».
Вечером, когда я возвращалась домой, у подъезда меня снова встретил Артем. На этот раз он не предлагал круассанов. Он выглядел серьезным.
— Катерина, я не хочу лезть не в своё дело, но... Полчаса назад сюда приезжала женщина. Высокая, в платье с цветами. Она пыталась открыть подъезд своим ключом, но, видимо, код сменили. Она очень громко кричала на консьержа.
— Тамара Петровна, — выдохнула я. — Ключи... Я забыла, что у неё был дубликат на всякий случай. Но консьерж её не пустил?
— Нет, он старой закалки человек. Сказал, что без хозяйки не положено. Она пообещала, что «сотрет это гнездо разврата в порошок». Вы в безопасности? Хотите, я посижу у вас или оставлю свой номер?
Я посмотрела на Артема. В его глазах не было жалости, которая обычно так бесит. Там было спокойное, мужское сочувствие.
— Спасибо, Артем. Но я справлюсь. У меня теперь новые замки, я вызвала мастера еще утром.
Поднимаясь в квартиру, я почувствовала прилив странной силы. Мой дом снова становился моей крепостью. Но стоило мне переступить порог, как телефон взорвался сообщениями в семейном чате, из которого меня еще не успели удалить.
Там был настоящий парад абсурда. Ира выложила фотографию пустой коробки от той самой кофемашины с подписью: «Справедливость восстановлена. Брат забирает своё!»
Следом шло сообщение от свекрови: «Дорогие родственники! Катя оказалась не только плохой хозяйкой, но и воровкой. Пытается присвоить деньги, которые мы всей семьей собирали Андрюше на уют. Но Бог всё видит!»
И тут меня прорвало. Я не стала плакать. Я начала писать.
Я выложила в чат скриншоты чеков на ремонт. Выложила скан выписки из банка, где было видно, что за последние два года 70% расходов по дому несла я. И в конце добавила фото той самой злополучной утки, которую они отказались есть.
«Уважаемые родственники, — написала я. — За три года я не услышала от вас ни одного "спасибо". Я кормила вас, принимала в своем доме и терпела ваши капризы. Тамара Петровна, ваши "чеки на ремонт" существуют только в вашем воображении. Ира, кофемашина должна быть возвращена до 21:00, иначе записи с камер отправятся в полицию. Андрей, мне жаль, что ты выбрал быть сыном, а не мужем. Бумаги на развод будут готовы завтра».
В чате наступила гробовая тишина. Через минуту меня удалили.
Я села на диван и закрыла глаза. Я ждала, что мне станет больно, что одиночество накроет меня тяжелой волной. Но вместо этого я почувствовала... аппетит.
Я пошла на кухню, достала из холодильника оставшийся салат с авокадо (тот самый, «заморский»), отрезала кусок фермерского сыра и налила себе чаю. Я ела медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Это был вкус свободы.
Около девяти вечера в дверь постучали. Не звонок, а именно нерешительный стук.
Я посмотрела в глазок. На пороге стоял Андрей. В руках у него была моя кофемашина и пакет с сумками. Он выглядел раздавленным.
— Катя, открой. Я принес вещи.
Я приоткрыла дверь, не снимая цепочки.
— Поставь на пол, Андрей.
— Кать, мама... она в истерике. Она кричит, что ты её опозорила перед всей родней. Зачем ты это выложила в чат? Теперь все знают, что мы... что я...
— Что ты жил за мой счет? — договорила я за него. — Правда колет глаза, я знаю. Но мне надоело быть декорацией в вашем семейном театре.
— Кать, давай попробуем еще раз? — он жалобно заглянул мне в глаза. — Я поговорю с ней. Я заставлю её извиниться. Просто вернись... то есть, пусть всё будет как раньше. Без судов.
Я смотрела на него и не понимала, как могла любить этого человека. Как могла стараться ради его одобрения? Он не защищал меня тогда, за столом. Он не защитил меня, когда его сестра выносила мои вещи. Он пришел только сейчас, когда испугался огласки и полиции.
— Как раньше уже не будет, Андрей. Раньше я была удобной. Теперь я — счастливая. Забирай свои ключи и уходи.
Я протянула ему связку. Он взял их, и его пальцы дрожали.
— Ты серьезно? Из-за какого-то ужина?
— Нет, Андрей. Не из-за ужина. А из-за того, что вы даже не принесли к этому ужину соли. Ни в прямом, ни в переносном смысле. У вас не нашлось для меня ни грамма тепла. Так почему я должна отдавать вам своё?
Я закрыла дверь и повернула замок. Дважды.
Этой ночью я спала крепко, как никогда. Мне снилось море и огромный стол на берегу, за которым сидели люди, которые смеялись, передавали друг другу хлеб и искренне благодарили хозяйку.
Утром меня разбудил звонок в дверь. Я вздрогнула — неужели опять?
Но это был курьер. В руках у него был огромный букет подсолнухов.
— Катерина? Вам просили передать.
Я открыла записку. «Для самой сильной женщины, которую я знаю. И спасибо за вчерашний совет по поводу кофе — пекарня на углу действительно лучшая. Артем».
Я поставила подсолнухи в ту самую вазу. Они были яркими, грубыми и настоящими. Совсем не похожими на те изысканные лилии, которые я покупала раньше, чтобы произвести впечатление на свекровь.
Но история на этом не закончилась. Потому что Тамара Петровна, поняв, что юридически ей ничего не светит, решила нанести удар с той стороны, которую я не могла защитить чеками и договорами.
Последний удар Тамары Петровны был нанесен не в суде и не в семейном чате. Она знала, что моя ахиллесова пята — это моя работа. Я работала ведущим менеджером в крупном агентстве недвижимости, и репутация в нашей сфере значила всё.
В понедельник утром, когда я только вошла в офис, я почувствовала на себе странные взгляды коллег. Секретарша Леночка, обычно болтливая и дружелюбная, лишь сухо кивнула и отвела глаза. На моем рабочем столе лежала распечатка из местной группы в соцсетях под названием «Подслушано: Честный город».
Заголовок кричал: «Осторожно, мошенница! Риелтор-вымогательница выкидывает пенсионеров на улицу».
В тексте, написанном сочным, ядовитым стилем свекрови (хотя подписано было «Анонимно»), рассказывалось леденящая душу история о том, как я обманом завладела квартирой мужа, избила его престарелую мать и теперь пытаюсь отсудить последнее имущество у «бедной многодетной сестры-инвалида» (Ира, видимо, решила добавить себе титулов для драматизма). К посту была прикреплена моя фотография — та самая, со свадьбы, где я улыбалась, еще не зная, в какой серпентарий попала.
Меня вызвал директор. Виктор Савельевич был человеком строгим, но справедливым.
— Катерина, я не любитель копаться в грязном белье, — он кивнул на экран монитора, где красовался тот самый пост. — Но у нас серьезная контора. Клиенты звонят, спрашивают, правда ли мы нанимаем людей с такими... специфическими моральными принципами. Что происходит?
Я глубоко вздохнула. В горле стоял ком, но я заставила себя выпрямить спину.
— Виктор Савельевич, это личная месть бывших родственников. У меня есть все документы, подтверждающие, что квартира куплена мной до брака, и записи угроз, которые мне присылали.
— Я тебе верю, Катя. Но соцсети — это стихия. Если мы не дадим официальный ответ или если это не прекратится, мне придется попросить тебя уйти по собственному. Имидж фирмы дороже семейных драм.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они решили разрушить не только мой дом, но и мою карьеру. Они хотели оставить меня без средств к существованию, чтобы я приползла к ним на коленях, умоляя о прощении.
Я села в машину и разрыдалась. Горько, навзрыд, ударяя кулаками по рулю. Сколько можно? Сколько еще я должна заплатить за одну ошибку под названием «замужество за Андреем»?
В окно постучали. Я вздрогнула и увидела Артема. Он был в спортивной форме, видимо, возвращался из зала.
— Катя? Что случилось? Опять они?
Я молча протянула ему телефон с открытым постом. Он быстро пробежал глазами текст, и его лицо окаменело.
— Значит, решили играть грязно. Понятно.
— Они меня уничтожат, Артем. Директор дал понять, что я на грани увольнения.
— Нет, не уничтожат, — он открыл дверь машины и сел на пассажирское сиденье. — Катя, послушай меня. Грязь смывается только правдой, поданной холодной и профессионально. У меня есть друг, он занимается управлением репутацией в сети. И еще... я видел твой пост в семейном чате вчера. Ты зря его удалила.
— Я его не удаляла, меня выкинули из чата.
— Но скриншоты-то остались? — он улыбнулся. — Катя, мир должен увидеть не только твою «жадность», но и их «гостеприимство».
Мы провели в кафе три часа. Артем помог мне составить ответный пост. Мы не стали оправдываться. Мы просто опубликовали факты. Фотографии чеков, скриншоты сообщений Иры о «справедливо украденной» кофемашине и, самое главное, запись с видеодомофона, которую Артем помог мне выгрузить.
На видео было четко видно и слышно, как Тамара Петровна стоит у двери и кричит: «Я тебя по миру пущу, дрянь! Ты у меня под забором сдохнешь, если квартиру на Андрюшу не перепишешь! Я все газеты куплю, всех на уши подниму!»
Мы выложили это под заголовком: «Цена семейного ужина: как превратить жизнь невестки в ад, если она не хочет отдавать свою квартиру».
Эффект был мгновенным. Видео с беснующейся свекровью стало вирусным в масштабах нашего города за пару часов. Люди, которые утром писали мне гадости, начали удалять комментарии. Оказалось, что «бедная пенсионерка» выглядит на видео как профессиональный коллектор из девяностых.
К вечеру пост свекрови был удален администрацией группы за клевету. Но это было еще не всё.
На следующий день к моему офису приехал Андрей. Он выглядел жалко.
— Катя, удали видео. Маму затравили. Ей звонят со скрытых номеров, стыдят. Она из дома выйти не может. И Иру с работы попросили — она же в детском саду работала, а там такое поведение не приветствуется...
— А как же «справедливость», Андрей? — спокойно спросила я. — Ваша семья хотела публичности — вы её получили.
— Катя, пожалуйста... Мы вернем всё. И кофемашину (которую ты уже забрала), и сумки, и... мы больше никогда не появимся в твоей жизни. Только удали видео. Маме плохо с сердцем.
— Андрей, — я посмотрела на него с искренней жалостью. — Плохо с сердцем ей стало не от видео, а от того, что её поймали за руку. Я ничего удалять не буду. Это моя страховка. Пока это видео в сети, вы будете обходить мой дом за три километра. Если хоть одно кривое слово появится в мой адрес — я подам иск о защите чести и достоинства. И поверь, теперь у меня есть поддержка.
Он ушел, понурив плечи. Больше я его не видела. Развод прошел быстро, без лишних споров — они боялись меня как огня.
Прошло три месяца.
Был теплый майский вечер. Я снова накрывала стол. На этот раз я не волновалась. На мне были джинсы и простая футболка, волосы собраны в небрежный пучок. На столе не было утки под брусничным соусом. Там была простая домашняя пицца, которую мы приготовили вместе с Артемом.
Раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стоял Артем с большой коробкой.
— Это что? — рассмеялась я.
— Это мой вклад в общее дело, — он торжественно открыл коробку. Там был огромный, еще теплый яблочный пирог. — Мама испекла. Сказала, что к такой женщине, как ты, нельзя приходить с пустыми руками. И передала, что рецепт — твой, если понравится.
Я впустила его в дом. Мой дом, где больше не было запаха страха и напряжения. Где никто не проверял пыль на плинтусах и не критиковал соусы.
— Знаешь, — сказала я, отрезая кусок пирога. — Я раньше думала, что гостеприимство — это когда ты выворачиваешься наизнанку, чтобы всем угодить.
— А сейчас? — Артем притянул меня к себе.
— А сейчас я знаю: гостеприимство — это когда тебе не нужно ничего доказывать. Это когда гость приносит в дом радость, а не список претензий.
Я посмотрела на ту самую бабушкину вазу. В ней стояли свежие полевые цветы. На столе дымилась пицца. Мы смеялись, обсуждая планы на выходные.
В какой-то момент я поймала свое отражение в зеркале. Я выглядела старше на несколько лет из-за пережитого стресса, но в глазах горел такой свет, которого не было даже в день свадьбы. Я поняла одну важную вещь: иногда нужно, чтобы твой стол раскритиковали в пух и прах, чтобы ты наконец-то поняла, с кем именно ты его делишь.
А утка... утку я еще обязательно приготовлю. Но только для тех, кто оценит не только вкус брусники, но и душу, которую я вложила в этот вечер.
Говорят, Тамара Петровна теперь ходит в другую церковь, на другом конце города, потому что в своей её прозвали «Свекровь-Огнемёт». Ира так и не нашла постоянную работу и теперь ведет блог о «токсичных родственниках», который читают три человека. А Андрей... Андрей всё так же живет с мамой.
А я? Я просто счастлива. И мой стол всегда полон — для тех, кто приходит с открытым сердцем. И, желательно, с круассанами.
