Все считали тетю Симу сумасшедшей старухой, а меня — дурочкой, которая выносит за ней горшки бесплатно. Родня уже мысленно потратила миллионы и поделила антиквариат, но последнее слово осталось за покойницей. Такого финала в кабинете нотариуса не ожидал никто.
— А ты не прибедняйся, Ленка! Не прибедняйся!
Голос Жанны такой громкий, что хрусталь в серванте задребезжал. Я стою посреди гостиной с грязными тарелками в руках и просто не понимаю, что происходит.
Поминки закончились час назад. Гости разошлись. Остались только "свои". То есть те, кто при жизни тёти Симы обходил её квартиру за километр.
А теперь вот. Стоят. Делят.
— Мы все знаем, зачем ты к ней таскалась! — продолжает Жанна. Моя двоюродная сестра. В ярко-красном жакете, который режет глаза на фоне этой старой квартиры с запахом корвалола и пыли. — Думала, самая хитрая? Горшки выносила ради квартирки в центре?
Руки задрожали. Вилки звякнули о тарелку громко так.
— Жанна, хватит, — говорю тихо. — Тётя ещё не остыла, а ты уже метры делишь.
— А что их делить? — это уже тётка Тамара. Мать Жанны. Сидит во главе стола, большая, грузная. Доедает пирожок с капустой. На поминках. — По закону мы наследники второй очереди. А ты, Ленуся, племянница троюродная. Вода на киселе, короче. Так что давай ключики на стол. И опись сделаем сейчас. А то знаю я таких, потом ничего не найдёшь.
Я села на стул.
Голова гудит.
Три года.
Три года я жила в режиме "по звонку". Три года мчалась сюда через весь город после смены в больнице. Потому что у Серафимы Игнатьевны то "кололо в боку", то "шумело в ушах", то просто "душа требовала справедливости".
Серафима Игнатьевна не просто вредной была.
Она была... ну как сказать. Мастер по части унижений. Бывшая учительница литературы. Умела уничтожить человека одной фразой. Причём культурно так, красиво.
— Леночка, этот суп напоминает помои, — говорила она, отодвигая тарелку. А я над ним два часа колдовала. — Впрочем, для твоего уровня — это вершина мастерства.
Я молчала. Глотала обиду вместе с чаем и шла переделывать.
Почему терпела?
Не из-за квартиры. Честно.
Просто помнила её другой. Помнила, как тридцать лет назад она, единственная из всей родни, дала денег на операцию моей маме. Мама всё равно умерла, но... поступок запомнился. Долг платежом красен. Даже если платить приходится нервами.
— Ты оглохла что ли? — Жанна щёлкает пальцами у меня перед носом. От неё духи тяжёлые, дорогие. — Я спрашиваю: где шкатулка с гранатовым гарнитуром? Мама помнит, у тётки серьги были и колье. Царские!
— В комоде, — выдыхаю. — Верхний ящик. Я ничего не трогала.
Жанна хищно так улыбнулась. Рванула к комоду.
Ящик скрипнул.
— Ага! Вот! — достала бархатную коробочку. — Мам, смотри! Я говорила же! Ленка просто не успела спереть.
— Положи на место, — устало говорю. — Нотариус всё опишет.
— Нотариус? — Тамара Сергеевна вытерла губы краем скатерти (на поминках, да). — Ой, не смеши. Мы всё по-семейному решим. Тебе, так и быть, книжки отдадим. Ты же у нас умная, любишь читать. А квартиру и ценности продадим. Деньги поделим. Мне и Жанночке — по сорок процентов, тебе — двадцать. За труды. Справедливо ведь?
Справедливо.
Это слово резануло.
Где была их справедливость, когда тётя Сима лежала с переломом шейки бедра? Выла от боли. Я звонила Жанне. Просила помочь, хотя бы посидеть пару часов. Чтобы я поспать могла.
"Ой, Ленусь, у меня маникюр и йога, — щебетала она тогда. — И вообще, запах старости не переношу. Найми сиделку".
На сиделку денег не было.
Пенсия тёти уходила на лекарства и квартплату. Моя зарплата медсестры — в магазины, потому что Серафима Игнатьевна требовала то "нормальную телятину", то "свежую пастилу из Белёва".
А где найти свежую пастилу из Белёва в Москве? Да ещё в декабре?
— Я ничего не буду делить "по-семейному", — встала. Ноги ватные, но внутри вдруг поднялась холодная злая волна. — Будет так, как тётя написала в завещании.
Жанна расхохоталась.
Смех у неё лающий такой, неприятный.
— В завещании? Да эта старая... — она помолчала, подбирая слова. — Она всех ненавидела! Наверняка всё какому-нибудь приюту для кошек отписала. Лишь бы нам не досталось. Но мы оспорим! Докажем, что она в маразме была! А ты, если рот откроешь, вообще ни с чем останешься. Вали отсюда. Скажем, что серебряные ложки украла.
Я посмотрела на них.
На Тамару Сергеевну, чьи толстые пальцы уже перебирают столовое серебро. На Жанну, которая примеряет перед зеркалом старинные серьги.
— Хорошо, — говорю тихо. — Ухожу. Ключи у нотариуса. Оглашение послезавтра. Десять утра.
Накинула пальто и вышла.
Даже не оглянулась.
Мне было всё равно уже. Пусть забирают. Хотела только одного — спать. Спать и не слышать этот звонок телефона, требующий подать утку или поправить подушку.
***
Контора нотариуса в старом здании. Высокие потолки, пахнет кофе и бумагой.
Жанна с Тамарой приехали при полном параде. Траурные наряды, но явно дорогие. Лица такие скорбные, достойные.
На меня даже не смотрят.
Я для них пустое место. Обслуга, которая своё отработала.
Нотариус, сухой мужик лет шестидесяти. Долго перекладывает бумаги, поправляет очки.
— Итак, — наконец говорит он. — Завещание гражданки Воропаевой Серафимы Игнатьевны. Составлено третьего октября. То есть за неделю до смерти.
Жанна напряглась. Подалась вперёд. Тамара Сергеевна перестала веером обмахиваться.
— "Я, Воропаева Серафима Игнатьевна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти..." — читает нотариус. — "...распоряжаюсь своим имуществом следующим образом".
Пауза.
Слышно, как часы на стене тикают. Или это моё сердце стучит?
— "Моей двоюродной сестре Тамаре я завещаю чайный сервиз "Мадонна". Тот самый, который она пыталась вынести из моего серванта в 1986 году. Пусть подавится наконец своей завистью".
Что?
Лицо Тамары Сергеевны покрылось красными пятнами. Она открыла рот, хватает воздух как рыба.
— Какой сервиз?! — взвизгнула она. — Это клевета!
— Тихо! — нотариус стукнул ладонью по столу. — Продолжаю. "Моей племяннице Жанне я завещаю шкатулку с гранатовым гарнитуром. Тот самый, на который она смотрела с вожделением на каждом празднике. Пусть носит. Это качественная чешская бижутерия из перехода метро. Настоящие драгоценности пришлось продать, когда оплачивала долги её матери".
Тишина.
Звенящая такая.
Жанна медленно сползла по стулу. Рука её потянулась к шее. Там под шарфиком явно висело то самое колье.
— Это... не может быть... — шепчет она. — Семейная реликвия... девятнадцатый век...
— Чешское стекло, восьмидесятые годы, — спокойно подтвердил нотариус. Даже не посмотрел на неё. — А теперь главное. "Квартиру по адресу: улица Остоженка, дом 5, а также все денежные средства на счетах в ВТБ и Сбере, включая гонорары за переиздание учебников моего покойного мужа, я завещаю племяннице Елене".
Я замерла.
Гонорары?
Учебники?
Муж тёти Симы, дядя Боря, был профессором физики. Но я думала, его книги давно никому не нужны.
— "Елена, — читает нотариус дальше. Голос стал мягче. — Я знаю, что ты терпела меня не из-за денег. Я видела, как ты плакала на кухне, когда я вылила суп. Знаю, что потратила все свои сбережения на мои лекарства. Когда я соврала, что денег нет. Я проверяла их всех, Лена. И тебя проверяла. Ты единственная, кто остался человеком. Прости старую ведьму за спектакль. Живи счастливо. И купи себе наконец нормальное зимнее пальто. А то в твоём ходить стыдно".
Слёзы хлынули.
Горячие, неудержимые.
Это не от радости из-за денег. Это облегчение.
Меня не использовали.
Меня видели.
Всё это время, пока она ворчала и издевалась, она всё видела. Всё понимала.
— Это подлог! — закричала Жанна, вскакивая. — Она сумасшедшая была! Мы оспорим! Пойдём в суд! Ты её опаивала! Заставила написать это!
— Оспорить можете, — спокойно сказал нотариус, снимая очки. — Но к завещанию приложена справка от психиатра. Получена в день подписания. Серафима Игнатьевна была женщиной... предусмотрительной. И ещё. Тут есть видеозапись. Хотите посмотреть?
Он развернул ноутбук к нам.
На экране тётя Сима.
Сидит в своём любимом кресле. Бледная, но глаза горят. Тем самым огнём, который я знала.
— Жанночка, Тамара, — говорит она с экрана, глядя прямо в камеру. — Если смотрите это видео, значит опять приперлись делить мою шкуру. Знайте: я вас не проклинаю. Я вас презираю. Вы получили ровно то, что заслужили. Стекляшки и старую посуду. А теперь — идите вон. Из моего кабинета и из жизни Лены.
Экран погас.
Тамара Сергеевна тяжело поднялась. Выглядела лет на десять старше вдруг. Всё её величие сдулось как шарик.
— Пойдём, Жанна, — хрипло сказала она. — Здесь нам ловить нечего.
— Но мама! Квартира! Миллионы! — Жанна почти плакала.
— Пойдём! — рявкнула мать и потащила дочь к выходу.
У двери Тамара остановилась. Посмотрела на меня долгим тяжёлым взглядом.
— Думаешь, победила? Счастья это не принесёт, Ленка. Чужое добро впрок не идёт.
— Это не чужое, — ответила я.
Впервые смотрю ей прямо в глаза. Голос не дрожит.
— Это моё. Я его заработала. Каждой бессонной ночью. Каждой ложкой лекарства. Каждым терпеливым словом. А вы... забирайте свою бижутерию. Она вам идёт. Такая же блестящая. И дешёвая.
Дверь захлопнулась.
***
Вышла на улицу.
Осенний воздух холодный, прозрачный. Остоженка шумит машинами, людьми.
Стою на ступеньках. Сжимаю папку с документами.
Эйфории нет.
Есть тихая спокойная уверенность.
Достала телефон.
— Алло, регистратура? Запишите к стоматологу. И ещё... мне нужен отпуск. За свой счёт. На месяц.
Иду по бульвару. Пахнет прелыми листьями.
Тётя Сима была права насчёт пальто. Оно действительно продувается. Завтра куплю новое. Тёплое, кашемировое.
И обязательно ярко-синее.
Как мечтала в юности.
А бижутерию Жанна пусть носит. Главное, чтобы шею не натёрла.
Говорят, тяжесть жадности давит сильнее любого камня.
***
Прошло два месяца.
Квартиру я не продала. Переехала туда. Сделала ремонт — убрала все эти тяжёлые шторы, старые ковры. Покрасила стены в светлое.
Теперь здесь пахнет кофе и свежей краской. А не корвалолом.
Деньги со счетов оказались приличными. Учебники дяди Бори до сих пор переиздают — он был известным физиком. Кто знал?
Я уволилась из больницы. Записалась на курсы психологии. Всегда хотела, но не было времени и денег.
Жанна так и не позвонила. Зато звонила тётка Галя, другая родственница. Орала сначала про бессердечность. Потом, когда я спокойно всё объяснила, замолчала.
И в конце сказала: "Знаешь, Лен... Серафима всегда была умной бабой. Может, она единственная из нас всех всё правильно поняла".
Вчера нашла в комоде письмо. От тёти Симы. Написано за месяц до смерти.
"Ленка, если читаешь это, значит я уже на том свете. И надеюсь, Боря меня не сильно ругает за то, что я тебя помучила. Но мне нужно было знать. Правда нужна была. Все остальные ждали, когда я сдохну. А ты... ты просто была рядом. Даже когда я вела себя отвратительно. Спасибо тебе. И прости. Живи".
Села на кухне с этим письмом.
Кот мурлычет рядом — взяла из приюта недавно. Рыжий такой, толстый.
За окном снег падает. Первый в этом году.
И знаете...
Я счастлива.
Не из-за квартиры. Не из-за денег.
А потому что наконец поняла: иногда терпеть — это не слабость. Это сила. Если ты терпишь не из страха или корысти. А потому что так правильно.
Тётя Сима проверяла всех. И я единственная прошла проверку.
Не идеально. С ошибками. С обидами.
Но прошла.
Вот такая история.
🤔А вы как думаете, правильно ли поступила старушка? Проверять родственников таким жёстким способом? Или нужно было просто поделить всё поровну, как обычно делают? И смогли бы вы терпеть вредную бабушку три года, не зная, что вас ждёт в конце?
Напишите в комментариях — мне правда интересно ваше мнение.
Подписывайтесь на канал. Здесь ещё много историй о том, как жизнь расставляет всё по местам. И не всегда так, как мы ожидаем.