В городе Р, на берегу великой реки, которую по старой памяти зовут «матушкой» (хотя возраст у неё уже строго пенсионный), стоит театр. Стоит и удивляется: как его до сих пор не снесли, не перепрофилировали и не забыли. Он похож на часового, который смены не дождался, но продолжает стоять — из принципа.
Здание деревянное, но строилось, очевидно, с затаенной мыслью о мраморе. Колонны имеются, правда, одна из них задумчиво покосилась еще после той памятной премьеры «Бури», когда непогода бушевала не только в шекспировском воображении, но и в реальной жизни губернии. Крыша протекает в трёх местах, зато строго в ритме: завхоз уверяет, что три таза дают аккорды «до», «ля» и «что-то ещё», создавая иногда уникальный бесплатный саундтрек.
Говорят, будто театр основали еще до того, как в городе зажегся первый электрический фонарь. Кто именно — история умалчивает. Вероятно, кто-то из тех чудаков, кто свято верил: человеку нужно не только есть хлеб, но и переживать катарсис, желательно к концу третьего акта.
Сначала здесь играла труппа местного барина — актеры из крепостных, но с душой, не признающей крепостных прав. Позже явился купец и провозгласил театр «очагом просвещения». Потом пришла революция и вымела всех — барина, купца, половину декораций и ровно один бархатный занавес. Но театр — уцелел. А куда, спрашивается, ему было деваться?
Утро начинается, как всегда, с битвы за электричество:
— Кто оставил лампочку? — вопит директор, глядя на счет за электричество, будто тот его укусил.
— Это не лампочка, а символ, — парирует художник по свету. — Он тлеет, как надежда.
— Прекрасно, — сказал директор. — Тогда пусть тлеет за ваш счёт.
Труппа — дюжина универсалов. Актриса может за вечер побывать и королевой, и экономкой, и загадочным голосом в телефонной трубке. Актёр — и принцем датским, и почтальоном Печкиным и даже ветром, который послушно меняет силу порыва по требованию режиссёра. Костюмерша творит из трёх платьев такую историю костюма, что любой музей позавидовал бы. сегодня — бархат, пахнущий XVIII веком, завтра — дерзкая джинсовая куртка, пропитанная духом 1991-го.
Однажды в город пожаловала делегация из столицы — «оценить культурный потенциал периферии». Возглавлял её важный господин с тремя смартфонами — каждый для своей степени важности.
Осмотрев здание и увидев афишу «БЕДНАЯ ЛИЗА. ВОЗОБНОВЛЕНИЕ», чиновник спросил:
— А нет ли у вас чего-нибудь… более созвучного эпохе? С кризисом идентичности, деконструкцией, метанарративом? Хотя бы с QR-кодом на занавесе для интерактива? Как у Чехова?
— У нас есть Лиза, — сказал директор. — У неё идентичность в остром кризисе: душа хочет страсти, а разум — тихой, благоразумной свадьбы. Ну, или наоборот. А QR-код висит в гардеробе — он ведет на меню столовой. Там и цены, и отзывы.
Вечером гости смотрели спектакль. Столичная важная птица к концу первого акта мирно заклевал носом, но был разбужен, когда Лиза, голосом, в котором дрожали все слезы мира, произнесла: «Сердце моё полно тобой…»
Он вдруг резко выпрямился, окинул взглядом зал и прошептал даме рядом:
— Боже мой! Это же про нас с Иринкой...
После спектакля он тряс руки актёрам и обещал грант на «цифровую трансформацию». На удивление, деньги пришли. Труппа впала в панику: неужели теперь — метавселенная? Но потом, на общем собрании, было принято компромиссное решение: «Цифровая трансформация — это когда наконец-то починили крышу, и дождевая вода, в соответствии с передовыми тенденциями, капеллирует теперь не на сцену, а прямиком в буфет. Это и есть наша новая реальность! Всё вполне в духе прогресса.».
Театр живёт дальше. Потому что, как говорит старый сторож 1961 года рождения, сидя с кружкой чая на театральном крыльце:
— Пока хоть один человек идёт сюда не из культурного долга, а потому что дома тоска и хочется чего-то такого, — поднимать занавес надо.
А где-то там, в полутёмном театральном подземелье, среди деревянных мечей и и облезлых корон, один раз в год ровно в 23.11 мягкий ночной свет скользит по древней кирпичной кладке, и на стене вспыхивают буквы, сияя словно звёзды: «Мечта не умирает. Она просто дожидается следующего акта».