Окончание
В этот момент я услышал шорох. Кто-то был в квартире. Шорох доносился из кухни. Кто-то осторожно, стараясь не скрипеть половицами, двигал ящиками. Я достал нож. Обрез остался в рюкзаке. В узком коридоре с ним не развернуться. Я скользнул к двери. Тень мелькнула у холодильника. Рывок! Я влетел в кухню, сбил фигуру с ног, прижал к полу. Лезвие ножа упёрлось в кадык.
— Не надо! Не убивай! Свои!
Голос был визгливый, знакомый до тошноты. Лейтенант Рябов. Он лежал подо мной в расстёгнутой форме, потный, жалкий. Глаза бегали, как у загнанной крысы.
— Какие мы тебе свои, сука!
— Копцев! Андрей! Я не знал! Я думал, это домушники!
— Ты пришёл проверить! Нашёл ли он кассету или искал адрес?
Я надавил ножом. Рябов захрипел, по его шее потекла тонкая струйка крови.
— Говори, кто это сделал?
— Клим. Это Клим.
— Кто такой Клим?
— Новый, после Зубова. Клим бешеный. Он... он страшный человек, Андрей. Зубов коммерс был, а этот... этот отморозок. Он сказал, что Зубов слабак, что надо было жёстче.
— Где они сейчас?
Рябов затрясся.
— Они... они поехали.
— Куда?
— В Покровку.
Мир вокруг меня качнулся. Покровка. Оля. Настя.
— Откуда они узнали адрес? Серёга молчал. Я вижу, что он молчал.
Рябов зажмурился.
— Я... я сказал...
Я ударил его. Кулаком в лицо. Нос хрустнул.
— Зачем?
— Они меня прессовали. Сказали, что я знал про тебя. Что я помог Зубова сдать. Клим сказал, если я не дам адрес, он меня на ремни пустит. Андрей, у меня семья...
— У меня тоже семья! — заорал я, забыв про осторожность. Я поднял его за грудки, встряхнул, как тряпичную куклу. — Когда они выехали?
— Час назад, на двух машинах, восемь человек. Клим сказал... сказал, что это будет показательная акция, чтобы никто больше не смел рыпаться. Они хотят сжечь дом вместе с...
Он не договорил. Я отшвырнул его к стене.
— Час назад. До Покровки ехать два часа по зимней дороге. У меня есть фора? Нет. Они на машинах, я пешком. Автобус уже ушёл.
— Ключи, — сказал я.
— Что?
— Ключи от твоей машины. Быстро.
Он зашарил по карманам, дрожащими пальцами достал брелок. «Девятка», во дворе.
— Андрей, не убивай. Я всё скажу, я показания дам.
— Ты уже всё сказал.
Я не стал его убивать, не потому что пожалел, а потому что он был мертвецом. Клим не простит ему, что он остался жив после встречи со мной. Или свои же менты закроют. Рябов был трупом, который ещё дышал. Я выбежал из подъезда. Те двое быков у входа, видимо, услышали шум, но среагировать не успели. Я пролетел мимо них, прыгнув в «девятку» Рябова.
— Эй! — крикнул один.
Я рванул с места, шлифуя лёд шипами. В зеркале заднего вида я видел, как они бегут к своей «Волге». Пусть бегут. Гонка началась. Трасса была пустой и скользкой. Я выжимал из милицейской машины всё, что она могла дать. Стрелка спидометра дрожала на ста двадцати. Машину кидало в колею. Пару раз я чудом не улетел в кювет. В голове стучала одна мысль: успеть. Восемь человек. Клим бешеный. Это не пехота Зубова. Это каратели. Они едут не пугать, они едут уничтожать. Сжечь дом вместе с людьми. Это была тактика чеченских боевиков. Зачистка, устрашение. Если они доберутся первыми... Я представил Олю, Настю. Я вдавил педаль газа в пол. Мотор выл, перекрывая шум ветра. Я обогнал их колонну за десять километров до поворота на Покровку. Два джипа, чёрный «Чероки» и патрульный «УАЗ». Они шли уверенно, фары разрезали сумерки. Они не торопились. Они знали, что жертва никуда не денется. Я пролетел мимо них по встречной, едва не задев зеркалом борт патруля. Они даже не поняли, кто это. Просто лихач на «девятке». У меня было минут пятнадцать форы, не больше.
Я влетел в посёлок, когда солнце уже село. Темнота зимой падает быстро, как занавес. Бросил машину у околицы, чтобы не демаскировать дом. Побежал. Лёгкие горели огнём. Снег скрипел под сапогами. Дом тёщи стоял тёмный, тихий. Из трубы шёл дым. Значит, топят печь. Значит, живы. Я ворвался в дом, не стуча. Оля вскрикнула, уронила тарелку. Антонина Петровна схватилась за сердце.
— Гаси свет! — крикнул я с порога. — Быстро! Все к полу!
Оля не стала задавать вопросов. Она увидела моё лицо. Она задула керосиновую лампу. Электричество в посёлке отключали часто, и сегодня как раз был такой вечер.
— Что случилось? — спросила она в темноте. Голос был твёрдым, страх ушёл, пришло понимание.
— Они едут, минут десять осталось.
— Оля, слушай меня внимательно, бери Настю, маму и уходите в подпол. Там люк под ковром, закройтесь изнутри. Завалите крышку мешками с картошкой и сидите тихо. Что бы вы ни слышали, крики, выстрелы, дым, не выходите. Пока я не постучу три раза. Поняла?
— Андрей...
— Поняла? Да?
— У тебя ружьё мамино?
— Да.
— Заряди. Если кто-то откроет люк, и это буду не я, стреляй. Не думай. Просто жми на крючки.
Я помог им спуститься. Настя не плакала. Она обняла куклу и молча смотрела на меня из темноты подполья.
— Папа, ты победишь плохих дядей? — спросила она шепотом.
— Я их порву, дочка.
Я закрыл люк, набросил сверху домотканный коврик, а на него накидал груду старого тряпья и половиков. В темноте и дыму вход будет не найти, если не знать, где искать. У меня оставалось минут пять. Я осмотрел дом. Это была моя крепость. Старая, деревянная, но крепкая. Окон было четыре, двери две — парадная и чёрная, во двор. Я забаррикадировал парадную дверь столом и шкафом. Это их задержит на пару секунд. Чёрный ход я оставил открытым, но набросил щеколду. Затем я достал из тайника обрез. Проверил патроны. Четыре в кармане, два в стволах. Мало. Катастрофически мало против восьмерых. Но у меня был не только обрез. У меня был опыт. И у меня был дедовский запас. Я нашёл в кладовке канистру с керосином и старые капканы на волка, которые тесть смазывал салом каждый год. Огромные, ржавые, с зубьями, способными перебить ногу лосю. Я взвёл два капкана. Один поставил под окном в спальне, где стекло было самым тонким. Прикрыл тряпкой. Второй — у чёрного входа, прямо за порогом. Пару бутылок с керосином я поставил у входа, чтобы метнуть их, если они выбьют дверь. Остальной запас спрятал в сенях.
Вдали на дороге показался свет фар. Они ехали. Медленно, уверенно, как хозяева. Два джипа остановились у ворот. Моторы не глушили. Фары били прямо в окна, прорезая щели в ставнях, чертя на стенах полосы света. Я лежал на полу в горнице, сжимая обрез. Дыхание ровное, сердце — метроном. Раз, два, три.
— Хлопнули двери. Голоса. Громкие, наглые. — Эй, хозяева, выходи строиться! Гости приехали!
Это был Клим. Я узнал его по голосу, низкому, скрипучему.
— Выходи, Копцев, мы знаем, что ты здесь. Выводи свою бабу, будем знакомиться заново.
Тишина в ответ. Только ветер воет в трубе.
— Не хочешь по-хорошему? — рассмеялся Клим. — Ну ладно, пацаны, фас!
Я услышал хруст снега под ногами. Они окружали дом. Двое пошли к крыльцу, двое в обход к окнам. Они думали, что это будет просто, что они выбьют двери, выволокут нас на улицу и устроят расправу. Они не знали, что дом пуст. В доме был только я. И я был не жертвой. Я был охотником, который загнал себя в ловушку, чтобы унести с собой как можно больше волков.
Звон разбитого стекла в спальне. Кто-то полез в окно.
— Пусто тут! — крикнул голос. А потом раздался лязг металла и дикий нечеловеческий вопль. Капкан сработал.
— А-а-а, нога, сука, нога!
Первый пошёл. Я перекатился в тень. Теперь начнётся ад.
— Валите их! — заорал Клим с улицы. — Жгите хату!
В окно полетел коктейль Молотова. Бутылка разбилась о стену, огонь лизнул сухие брёвна. Я поднял обрез. В свете пожара я увидел силуэт в окне. Нажал на спуск. Грохот выстрела заглушил крики. Силуэт исчез, отброшенный назад ударом картечи. Второй. Осталось шестеро. Я отполз в глубину комнаты. Дым начинал есть глаза.
— Добро пожаловать в ад, твари! — прошептал я. — Вы хотели показательную казнь? Вы её получите.
Дым был едким, густым, с привкусом горелой смолы и старых обоев. Он заполнял комнату, стелился по полу, выедал глаза. Огонь, разгоравшийся в углу, где разбилась бутылка с зажигательной смесью, уже лизнул занавески и жадно тянулся к потолку. Старое дерево, сухое как порох, вспыхивало с весёлым треском, не понимая, что умирает. Я лежал в тени, прижавшись щекой к прохладным половицам. Сердце билось ровно, удары отдавались в ушах. Тук-тук, тук-тук. Страха не было, был только холодный расчёт. В подполе, прямо подо мной, сидели Оля, Настя и Антонина Петровна. Если дом сгорит, они задохнутся или испекутся заживо. Времени у меня было минут десять, не больше. За эти десять минут я должен был убить шестерых вооружённых мужчин.
Снаружи слышались крики. Тот, что попал в капкан, уже не орал. Он скулил, тонко, на одной ноте, как побитая собака.
— Серёга! Валет! Что там у вас? — голос Клима срывался на визг. Он не привык, чтобы жертва кусалась. Он привык, что жертва плачет и просит пощады.
— Валет двухсотый! — крикнул кто-то из темноты. — Ему башку снесло! А лысый...
— Лысый в капкане!
— Тут капканы, пацаны! Под ноги смотрите!
Это сработало. Они остановились. Темп атаки сбился. Они начали светить фонарями под ноги, боясь сделать шаг. Страх — лучший союзник диверсанта. Я пополз к чёрному входу. Щеколда была наброшена, но дверь хлипкая. Если они решат зайти с тыла, они зайдут. Я услышал скрип снега за дверью. Тяжёлое дыхание. Кто-то дернул ручку.
— Заперто, — буркнул голос за досками. — Ща вынесу.
Удар. Дверь содрогнулась, посыпалась труха. Ещё удар. Доска треснула. Я встал сбоку от проёма. В руках у меня был не обрез. Перезарядить его я не успел бы. А топор. Обычный плотницкий топор, которым тёща рубила кур. Третий удар выбил щеколду. Дверь распахнулась, пуская морозный воздух и клубы пара. В проём шагнул здоровяк в кожаном плаще. В руках у него был помповый дробовик. Он шагнул уверенно, ища глазами цель в дыму. Он не смотрел вбок. Я ударил обухом. Не лезвием, лезвие могло застрять. Обухом, в висок, чуть выше уха. Звук был глухой, костяной. Здоровяк рухнул, как подкошенный дуб, даже не вскрикнув. Дробовик звякнул о пол. Я подхватил его оружие. «Мосберг». Тяжёлый, надёжный. Четыре патрона в магазине и один в стволе. Подарок судьбы.
Я выскользнул в открытую дверь, в темноту двора. Теперь я был снаружи. Дом горел у меня за спиной, освещая двор багровым, пляшущим светом. Тени от деревьев метались по снегу, как живые. Осталось шестеро, включая Клима и водителей. Они палили по окнам. Глупо, бессмысленно тратили патроны, превращая стёкла в крошево. Они думали, я всё ещё внутри, задыхаюсь в дыму. Я обошёл сарай, пригибаясь к земле. Мой белый свитер, тот самый тёщин, теперь был грязным, но в сугробах он работал как камуфляж. Я зашёл им во фланг. Двое стояли у палисадника, перезаряжая пистолеты. Они нервничали, озирались.
— Где он? Сгорел, что ли? — спросил один.
— Да хрен его знает. Лысый кровью истекает, надо его вытащить.
— Сам тащи, я туда не полезу, там капканы.
Я поднял «Мосберг». Дистанция пятнадцать метров. Выстрел. Картечь ударила ближайшего в грудь, отшвырнула на забор. Он повис на штакетнике, как тряпичная кукла. Второй дернулся, начал разворачиваться, вскидывая ТТ. Я передёрнул цевьё. Клац, бум. Второй выстрел снёс его с ног. Осталось трое. Теперь они поняли. Стрельба шла не из дома, стрельба шла из темноты.
— Он на улице! — заорал Клим. — Он сзади! В круг, суки, спинами друг к другу!
Клим был у джипов, метрах тридцати. Рядом с ним жался ещё один боец, и где-то в кустах прятался последний, видимо, водитель. Я нырнул в сугроб. Позицию я засветил. Сейчас начнут поливать свинцом. И они начали. Пули свистели над головой, сбивали ветки с яблонь, крошили шифер на крыше сарая. Они стреляли на звук, на вспышку. Дом горел уже серьёзно. Пламя выбивалось из окон, гудело. Дым валил столбом, закрывая звёзды.
«Оля, держись, ещё немного». Я понимал, что если не закончу это сейчас, они перегруппируются. Они сядут в машины и уедут, или, что хуже, начнут жечь всё вокруг, чтобы выкурить меня. Мне нужно было выманить их. Я нащупал в кармане коробок спичек, поджёг сухую траву, торчащую из-под снега у стены сарая. Огонь занялся неохотно, но дым пошёл. Я отполз в сторону к поленнице дров.
— Вон он, у сарая! — крикнул водитель. Он побежал туда, стреляя на ходу. Дурак. Герой. Я пропустил его мимо себя. Он пробежал два шага, глядя на дымящуюся траву. Я встал из-за поленницы, тихо, как призрак, ударил его стволом дробовика под колени. Он упал лицом в снег. Прежде чем он успел закричать, я наступил ему на шею и вдавил лицом в сугроб. Он дергался секунд десять, потом затих. Осталось двое. Клим и его последний телохранитель. Клим был умён. Он не побежал. Он спрятался за мотором своего джипа, используя его как укрытие.
— Андрей! — крикнул он. Голос его был спокойным, но в нём звенела сталь. — Андрей, я знаю, что ты меня слышишь.
Я молчал. Я менял позицию, перебегая от яблони к колодцу.
— Хорошо работаешь, — продолжал Клим. — Уважаю. Чечня, да? Сразу видно школу. Но ты допустил ошибку, солдат.
Он выстрелил. Не в меня. Он выстрелил в окно дома. В то самое окно, где горел огонь.
— Дом горит, Андрей, твои бабы там. В подполе, я знаю. Рябов сказал.
У меня похолодело внутри. Рябов. Тварь. Он сдал даже это.
— Они там сейчас как в духовке, — орал Клим. — Выходи, бросай ствол. И я, может быть, позволю тебе их вытащить. А если нет, я буду ждать здесь, пока крыша не рухнет. И мы вместе послушаем, как они кричат.
Это был мат. Он держал меня за горло. Если я буду ждать, они сгорят. Если я выйду, он меня убьёт, а потом сожжёт их. Ему нельзя верить. Таким людям верить нельзя никогда. У меня оставался один патрон в дробовике. И два в обрезе, который висел за спиной. Клим стоял за джипом. Я его не достану. Его телохранитель сидел в салоне второй машины, прикрывая босса. Мне нужно было чудо. И чудо произошло. Дверь горящего дома, та самая парадная, которую я забаррикадировал, вдруг рухнула. Из клубов дыма и искр, кашляя, вывалилась фигура. Это была Антонина Петровна. Она не смогла сидеть в подполе, видимо, дым пошёл туда через щели. Старая женщина, задыхаясь, выползла наружу, сжимая в руках ту самую тулку. Она ничего не видела в дыму, она просто нажала на спуск. Бах! Выстрел дуплетом ушёл в небо, сбив сосульки с крыши. Но это отвлекло Клима. На долю секунды. Он дернулся, поворачиваясь к крыльцу, вскидывая пистолет.
— Ах ты, старая сука!
Эта секунда была моей. Я вышел из-за колодца. Дистанция двадцать метров. Предел для картечи. Я не целился в Клима, он был закрыт машиной. Я выстрелил в лобовое стекло второго джипа, где сидел охранник. Стекло брызнуло внутрь. Охранник завыл, закрывая лицо руками. Он был выведен из игры. Я бросил пустой дробовик и побежал. Напрямик, через открытое пространство. На Клима. Это было самоубийство, но другого выхода не было. Клим развернулся ко мне. Я видел его лицо в отблесках пожара, искажённое злобой, оскаленное. Он поднял пистолет. «Беретта». Чёрный ствол смотрел мне в грудь. Время растянулось. Я видел, как его палец давит на спуск. Я видел вспышку дульного пламени. Удар в плечо, как кувалдой. Меня развернуло, сбило с шага. Жгучая боль пронзила левую руку, но я не упал. Инерция и ярость несли меня вперёд. Второй выстрел. Мимо. Пуля взбила снег у моего уха. Я был уже рядом, в пяти метрах. Я выхватил обрез из-за спины одной правой рукой. Плечо не работало. Клим увидел стволы. В его глазах мелькнул ужас. Он понял. Он попытался спрятаться за капот, но было поздно. Я нажал на спусковые крючки. Оба сразу. Грохот разорвал ночь. Отдача чуть не вывихнула мне кисть. Заряд картечи ударил Клима в грудь и живот. Его отбросило на лобовое стекло джипа. Он сполз вниз, оставляя на серебристом металле широкий кровавый след. Пистолет выпал из его руки.
Я упал на колени рядом с машиной. Дыхание хрипело в груди. Плечо горело огнём, рукав пропитался кровью. Тишина. Только треск пожара и вой ветра. Всё кончено. Я поднял голову. Охранник в машине стонал, вытирая кровь с лица. Я поднял с земли пистолет Клима. Подошёл к машине. Охранник увидел меня, поднял руки.
— Не надо, я пустой, не надо.
Я посмотрел на него, потом на горящий дом. Потом на Антонину Петровну, которая сидела на снегу у крыльца и кашляла. Я не стал стрелять.
— Вали, — хрипло сказал я. — Беги и расскажи всем, что здесь было.
Он не заставил себя ждать. Вывалился из машины и, хромая, побежал в темноту в сторону леса. Я подполз к Антонине Петровне.
— Мама, живы?
— Живы, Андрюша. Оля там. Настя. Дым.
Я оставил её на снегу и бросился в горящий дом. Внутри был ад. Температура такая, что брови опалило мгновенно. Дым стоял сплошной стеной. Я ничего не видел, двигался на ощупь, зажимая рот рукавом. Пол был горячим. Я добрался до люка. Мешок был сдвинут. Видимо, тёща пыталась открыть. Я рванул крышку.
— Оля!
Тишина. Я спрыгнул вниз, в темноту подпола. Там было прохладнее и дыма меньше. Они сидели в углу, на картошке. Оля прижимала к себе Настю, закрывая ей лицо мокрым платком.
— Андрей? — её голос был слабым, едва слышным.
— Я здесь! Вставай, быстро! Дом рушится!
Я вытаскивал их по одной. Сначала Настю. Она была без сознания, обмякшая, маленькая. Я передал её в руки тёщи, которая стояла у проёма, глотая дым. Потом Олю. Она кашляла, цеплялась за мою одежду.
— Иди, ползи к выходу.
Мы выбрались на крыльцо в тот момент, когда балка перекрытия с грохотом рухнула в горнице, подняв сноп искр. Мы упали в снег, кашляя, задыхаясь, чёрные от копоти. Дом гудел, как огромная печь. Пламя вырывалось из крыши, освещая всё вокруг. Трупы бандитов, простреленные машины, кровавый снег. Я лежал на спине и смотрел на небо. Снежинки падали мне на лицо и таяли. Плечо болело нестерпимо. Кровь текла, но я чувствовал, что кость цела. Просто дырка в мясе. Заживёт.
Оля подползла ко мне. Её лицо было в саже, глаза блестели от слёз.
— Ты ранен, Господи, Андрей!
Она разорвала мой свитер, начала прикладывать снег к ране.
— Всё нормально, — прошептал я. — Царапина.
Настя зашевелилась, закашлялась. Заплакала тоненько, жалобно.
— Мама, жарко.
— Всё хорошо, маленькая, мы на улице, — утешала её бабушка, укутывая своей телогрейкой.
Я приподнялся на локте, посмотрел на тело Клима, лежащее у джипа. Король умер. Банда уничтожена. Зубов в тюрьме. Или уже труп. Клим мёртв. Остальные, кто в земле, кто в бегах. Я сделал это. Я защитил свою семью. Но какой ценой? Дом догорал. Всё, что у них было — вещи, фотографии, память — превращалось в пепел. Мы сидели на снегу, посреди поля битвы, усеянного трупами, без крыши над головой, замёрзшие и израненные. Вдали послышался вой сирен. Милиция. Или пожарные. Или ФСБ. Теперь это было неважно. Я взял Олю за руку. Её пальцы были ледяными, но живыми. Она сжала мою ладонь в ответ. Крепко. До боли.
— Мы справимся, — сказал я. — Главное, мы живы.
Она посмотрела на меня. В её глазах больше не было того животного ужаса, что два дня назад. Там была усталость и... надежда.
— Да, — сказала она. — Мы живы.
Следователь из областной прокуратуры был молодым, дотошным и очень усталым. Он сидел напротив меня в больничной палате, листал папку с делом и морщился, когда пил остывший кофе из пластикового стаканчика. Моё плечо было забинтовано. Врачи вытащили пулю, девять миллиметров, прошла на вылет, не задев кости и крупной артерии. Повезло. В рубашке родился. В третий раз.
— Андрей Викторович, — сказал следователь, закрывая папку. — Ситуация у вас, конечно, кинематографическая. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Семь трупов. Семь. Это, знаете ли, тянет на локальный конфликт.
— Это была самооборона, — сказал я спокойно. — Они пришли в мой дом. Они хотели сжечь мою семью. У них было оружие. У меня только то, что под руку подвернулось.
— Да уж, подвернулось, — усмехнулся он. — Капканы, обрез, тактические ловушки. Вы там устроили настоящий Сталинград.
— Меня этому учили.
— Я знаю, я читал ваше личное дело. Разведка, медаль за отвагу. — Он помолчал, барабаня пальцами по столу. — Знаете, почему вы не в СИЗО, Копцев? Почему вы здесь, в палате, а не в камере?
— Потому что вы получили кассету?
Он кивнул.
— Да, кассета. И показания Рябова. Кстати, Рябов поёт сейчас, как тенор в Ла Скала. Сдаёт всех. Начальство, смежников, прокурорских. Головы летят такие, что аж в Москве слышно. Ваша кассета — это бомба. Она развалила целую империю. Зубовская группировка перестала существовать. Те, кого вы не добили в Покровке, сейчас арестованы.
Я откинулся на подушку.
— Значит, всё было не зря. Что будет со мной?
— Формально — превышение пределов необходимой обороны, незаконное хранение оружия. Но... — он сделал паузу. — Учитывая обстоятельства, общественный резонанс и то, что вы фактически сделали за нас нашу работу, дело, скорее всего, закроют за отсутствием состава преступления или дадут условно. Ваши действия квалифицированы как крайняя необходимость. Клим Бешеный был в федеральном розыске за три убийства. Вы, можно сказать, герой.
— Мне не нужна медаль, — сказал я. — Мне нужны документы на квартиру.
— Вернут, уже занимаются. Дарственная признана недействительной, так как была подписана под давлением. Квартира ваша.
Он встал, надел пальто.
— Но мой вам совет, Андрей Викторович: уезжайте. На время, пока всё не уляжется. У таких людей, как Зубов, могут остаться друзья. Не в банде, так на зоне. Вам лучше исчезнуть на полгодика.
— Я подумаю. Спасибо, гражданин начальник.
Они ждали меня в коридоре. Оля, Настя и Антонина Петровна. Оля выглядела лучше. Синяки сходили, шрам стал менее заметным. Но главное — она стояла прямо. Она больше не горбилась, как побитая собака. Настя бросилась ко мне, обняла за ноги.
— Папа, тебе больно?
— Нет, родная, уже не больно.
Мы вышли из больницы. Был март. Солнце светило ярко, по-весеннему, заставляя щуриться. Снег таял, превращаясь в чёрную воду. У нас не было дома. Дом в Покровке сгорел дотла. Квартира в городе была разгромлена и опечатана. У нас не было вещей. Но у нас были мы.
— Куда теперь? — спросила Оля.
Я посмотрел на небо. Высокое, чистое, синее небо.
— Поедем на юг. К твоему брату в Краснодар. Поживём там, пока здесь всё утрясётся. Там тепло, там яблоки растут. Насте полезно.
— А деньги? — спросила тёща. — На что жить-то будем?
Я улыбнулся. Деньги Зубова, те самые пять тысяч долларов, я успел вытащить из дома перед тем, как он сгорел. Я успел переложить их во внутренний карман брюк перед боем. Пачка была влажной от пота и растаявшего снега, но деньги уцелели.
— Найдём, — сказал я. — Руки есть, голова на месте. Прорвёмся.
Мы шли по аллее к автобусной остановке. Я держал Олю за руку, Настя скакала рядом, перепрыгивая через лужи. Я знал, что война не прошла бесследно. Я знал, что ещё долго буду просыпаться по ночам от кошмаров, хватаясь за несуществующий автомат. Я знал, что Оля будет вздрагивать от громких звуков. Мы были ранены. Мы были опалены. Но мы победили. Я оглянулся назад на серые стены города, который пытался нас сожрать, но подавился. Волки мертвы, охотник уходит. Но если они вернутся, если кто-то снова посмеет тронуть мою семью, я буду ждать. И в следующий раз я буду ещё злее.