Тишина в нашей квартире после рабочего дня была хрупкой и драгоценной. Мы с Максимом молча наслаждались ею, как глотком холодной воды в жаркий день. Он развалился на диване с книгой, я допивала вечерний чай у окна, глядя, как зажигаются огни в окнах напротив. Ровно сорок семь минут нам удавалось беречь этот наш маленький островок покоя.
Всё разрушил звонок в домофон. Резкий, назойливый, будто кто-то давил на кнопку не отпуская.
— Кому бы в такую рань? — проворчал Максим, отрываясь от страницы.
— Не знаю, — пожала я плечами, но внутри что-то нехорошо кольнуло.
Голос в трубке прозвучал для меня как ледяной душ.
— Максим, это мама! Открой, мы приехали!
Я увидела, как лицо мужа стало абсолютно бесстрастным, каменным. Это была его защитная реакция на любые сюрпризы от родни.
— Мама? Что значит — приехали? Вы где?
— Где-где, у ваших дверей! Встречайте, не стойте столбом!
Он медленно положил трубку и посмотрел на меня растерянным взглядом ребёнка, попавшего впросак.
— Это… мои. Мама, Денис, кажется, со всей семьёй.
— Без предупреждения? Сейчас? — мой голос прозвучал выше обычного. — На сколько?
— Не спрашивал, — он уже шёл открывать дверь, избегая моего взгляда.
Их было пятеро. Галина Петровна, мать Максима, вошла первой, властно окинув взглядом прихожую, будто проводила смотр. За ней, шумно переставляя чемоданы, ввалился его младший брат Денис, его жена Лена с годовалой дочкой на руках и их сын-подросток Стёпа, уткнувшийся в телефон.
— Вот мы и добрались! — громко, на всю квартиру, заявила Галина Петровна, давая Максиму три быстрых поцелуя в щёки. — Ну что, встречаешь?
Запах дорожной пыли, пота и чужого жилья мгновенно наполнил пространство. Они ставили свои сумки прямо на паркет, не разуваясь.
— Проходите, конечно, — сказал Максим, и в его голосе я уловила виноватую ноту. — Но вы бы хоть позвонили…
— Боялись, что отговоришь! — весело перебил Денис, хлопая брата по плечу. — Решили сюрпризом! А где наша комната?
Я застыла как вкопанная, прислонившись к косяку. «Наша комната». Эти слова повисли в воздухе тяжёлым туманом.
— Подожди, Денис, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы на сколько? Я просто ничего не приготовила, постельного…
— Ой, Светочка, не заморачивайся! — Лена, наконец, передала плачущую ребёнка мужу и улыбнулась мне широкой, беспечной улыбкой. — Мы как-нибудь! Мы не привередливые. На недельку-другую, пока тут свои дела уладим.
Галина Петровна, сняв пальто, повесила его на мою новую вешалку из светлого дерева, сразу смяв подкладку.
— Что стоишь, Светлана? Чай будешь ставить? Ехали долго, с дороги хочется.
Это не было просьбой. Это было мягким, но непререкаемым приказом. Её взгляд скользнул по моим домашним легинсам и простой футболке, и я почувствовала себя непрошеной гостьей в собственном доме.
— Да, конечно, — автоматически ответила я и поплелась на кухню.
За моей спиной началось движение. Денис громко спрашивал, где у нас душ, потому что «пацанов надо помыть с дороги». Стёпа, не отрываясь от экрана, плюхнулся в кресло, закинув ноги на пуфик. Лена уже открывала холодильник, громко комментируя его содержимое.
— О, а клубничку заморозили! Я Стёпе компот сварю, он это обожает.
Я молча смотрела, как её рука вынимает пакет с ягодами, которые я собирала и замораживала в августе для зимних десертов. Для нашего с Максимом тихого воскресного завтрака, которого теперь, видимо, не будет.
Максим стоял посередине гостиной, будто парализованный. Он ловил мой взгляд, но я отвела глаза. Я наливала воду в чайник, и мои руки чуть заметно дрожали. Не от страха. От нарастающей, глухой ярости, которую приходилось с огромным усилием давить где-то глубоко внутри.
Галина Петровна разглядывала фотографии на полке.
— Это что за курорт? Красиво. И дорого, поди. А мы в том году на даче у тёти Шуры парились, даже не выбрались никуда.
Её слова не требовали ответа. Они устанавливали новый баланс. Они напоминали: у вас есть всё, а у нас — ничего. И разница эта теперь должна быть стёрта.
Чайник зашумел, и этот звук вернул меня в реальность. Я взяла поднос с чашками и вышла в гостиную. Все уже расселись. Места моего мужа на диване больше не существовало. Его заняла Лена с ребёнком. Максим пристроился на краешке кресла.
— Садись, садись, Света, — кивнула Галина Петровна на свободный табурет у стола. — Вот мы и собрались. По-семейному.
Я поставила поднос и села, чувствуя себя именно что на табурете — неудобно, временно, на краю.
— Мама, объясни толком, — наконец заговорил Максим, наливая матери чай. — Какие дела? Почему не предупредили?
Галина Петровна вздохнула театрально-усталым вздохом.
— Да всё у нас там сложно, сынок. Дом в деревне совсем разваливается, жить невозможно. Денису с семьёй тесно в его хрущёвке. Решили продать старый дом, добавить денег и купить им тут нормальную квартиру. А пока идёт процесс — нам негде жить. Вот и приехали к вам. На пару недель, месяц максимум. Ты же не против?
Она посмотрела на сына тёплым, но твёрдым взглядом. Взглядом, не допускающим отказа.
В комнате повисло молчание. Тикали часы. Сопел во сне ребёнок на руках у Лены. Стёпа хихикнул над чем-то в телефоне.
Я смотрела на мужа. Он смотрел в свою чашку.
— Ну… конечно, — тихо сказал он. — Оставайтесь. Разберёмся как-нибудь.
В этот момент я поняла, что та хрупкая тишина, что была у нас всего час назад, разбита вдребезги. И вместе с ней треснуло что-то важное между нами. Началось что-то, что уже нельзя было остановить.
Хаос начался на следующее же утро. Я проснулась от непривычного грохота на кухне и детского плача. Циферблат на часах показывал без десяти семь. В субботу. Моя суббота, которую мы с Максимом всегда начинали не спеша, с кофе и тихим разговором у окна.
Когда я вышла в коридор, меня обдало запахом жареного лука и детской присыпки. Из гостиной доносились звуки мультфильма на максимальной громкости.
В кухне царила Галина Петровна. На моей индукционной плите, которую я берегла как зеницу ока, шипели на обычной, не эмалированной сковороде две огромные котлеты. Рядом стояла кастрюля с готовящейся на манер каши овсянкой.
— Доброе утро, соня! — бросила она мне через плечо, переворачивая котлеты лопаткой, которой я пользовалась для подачи салатов. На поверхности плиты уже лежали тёмные брызги масла. — Вставайте, завтрак скоро будет. Максим уже в душе.
— Доброе… — голос у меня сел. Я подошла к кофемашине. — Я только кофе сделаю.
— Кофеек! Это после нормальной еды, — парировала свекровь. — А то что это за завтрак — одна чёрная вода. У меня Дениска и Стёпка мужики растущие, им силы нужны.
Я молча достала свою любимую чашку, но она оказалась занята. В ней стояла ложка, облепленная засохшей кашей со вчерашнего ужина ребёнка.
Завтрак был тяжким испытанием. Мы втиснулись за стол, на котором стояла сковорода прямо на деревянной подставке, кастрюля и пачка масла в разорванной упаковке. Денис и Стёпа ели громко и жадно. Лена, кормя свою Катюшу, уронила кусочек пюре на новый светлый диван и лишь отмахнулась.
— Ничего, потом протрём. Мебель у вас маркая, конечно, — заметила она.
Максим упорно смотрел в тарелку. Я ловила его взгляд, но он не поднимал глаз.
— Максим, — тихо сказала я, когда Галина Петровна ушла доливать чай. — Нам нужно поговорить. О сроках. И о правилах.
— Потом, Свет, — так же тихо ответил он, наконец посмотрев на меня. В его глазах я увидела усталую мольбу. — Не сейчас. Они только приехали.
— Именно что приехали! И без конца! — прошептала я, но в этот момент вернулась его мать.
— О чём это вы шепчетесь? — весело спросила она, садясь на место Максима, который тут же встал, будто освобождая трон. — Семейные тайны? У нас в семье секретов не было. Всё всегда нараспашку.
День покатился под откос. Я пыталась укрыться в кабинете, но туда то и дело входили: то Стёпа искал зарядку, то Лена спрашивала, можно ли постирать их вещи в моей машинке («А то у Катюши всё бельё закончилось, придётся вашим полотенчиком воспользоваться»).
К обеду моё терпение начало лопаться по швам. Я зашла в спальню, чтобы просто спокойно перевести дух, и застыла на пороге. Моя сторона кровати была смята, а на подушке лежал телефон Дениса и пачка сигарет. На комоде, где у меня стояла фарфоровая шкатулка мамы, теперь красовалась банка мужского геля для душа и мокрые носки.
Я вышла обратно в коридор и столкнулась с Максимом.
— Они уже и здесь? — спросила я, и голос мой дрожал уже не от обиды, а от гнева.
— Свет, они просто не знают, куда деть свои вещи. Успокойся, — он попытался взять меня за руку, но я отдернула ладонь.
— Не знают? А спросить? А постучаться? Это наша спальня, Максим!
— Это на неделю! — его тоже начало выводить из себя. — Ты можешь хотя бы попытаться понять? Это моя семья.
— А я — твоя жена! — вырвалось у меня. — И это мой дом! А они ведут себя как мародёры!
Мы стояли, тяжело дыша и глядя друг на друга чужими глазами. За его спиной в гостиной грохотали тазиками и смеялись. Мой мир, выстроенный с таким трудом, рушился на глазах, а самый близкий человек не хотел этого замечать.
Кульминация наступила вечером. Я собиралась принять душ и пошла в спальню за халатом и чистым бельём. Открыв дверь гардеробной, я остолбенела.
На центральной вешалке, где висело моё лучшее платье — из тёмно-синего бархата, простое и безупречно скроенное, — было пусто. Я метнулась к шкафу, отодвинула другую одежду. Платья не было.
Сердце заколотилось где-то в горле. Это было не просто платье. Его сшили на заказ три года назад, перед защитой моего диплома. В нём я шла на самый важный ужин с мамой, когда сообщила ей, что получила предложение о работе в крупной фирме. Мама тогда сияла от гордости, гладила бархат на моём плече и сказала: «Вот в чём моя девочка будет покорять мир». Через полгода её не стало. И это платье стало моим талисманом, самым дорогим — не по цене, а по памяти — предметом в гардеробе.
Я вышла из спальни как в тумане. Голоса доносились из гостиной. И там, среди этого гама, я увидела её.
Лена стояла перед большим зеркалом в прихожей. На ней было моё синее бархатное платье. Оно сидело на ней тесно, растягиваясь на бёдрах, короткий рукав впивался в плечо. Она вертелась, рассматривала себя и что-то оживлённо говорила Стёпе, который снимал её на телефон.
— …ну как, мне идёт? Ой, только тут, кажется, немного треснуло…
Она показала на боковой шов в области талии, где действительно расходилась нитка, и тонкая подкладка полосой светлела на тёмном бархате.
Во мне что-то оборвалось. Я не помнила, как пересекла комнату.
— Сними. Немедленно.
В комнате наступила тишина. Даже мультики в телефоне Стёпы умолкли. Лена обернулась, её лицо выражало лишь лёгкое удивление.
— Ой, Свет, ты что такая страшная? Я просто примерила. Не жадничай.
— Я сказала — сними это платье. Сейчас же, — мой голос был низким, хриплым и абсолютно чужим. Я боялась, что если она не послушается, я просто разорву его на ней.
Из кухни вышла Галина Петровна, вытирая руки о моё кухонное полотенце.
— Что тут опять у вас?
— Мама, да я просто платье примерила, а Света как накинулась! — сразу заныла Лена.
— Сними, Лена, — повторила я, делая шаг вперёд.
Лена, надув губы, стала стаскивать платье через голову. Послышался ещё один неприятный звук рвущейся ткани — зацепилась за серёжку. Она скомкала бархат в руках и протянула мне.
— На, держи свою тряпку. Вещь как вещь, не понимаю, из-за чего скандал разводить. Нить всего одна лопнула.
Я взяла своё платье. Бархат был тёплым от чужого тела, растянутым, а у подола теперь красовалось небольшое пятно от чего-то сладкого. И этот расходящийся шов, как зияющая рана.
Я подняла глаза. В дверях кухни стоял Максим. Он всё видел.
— Максим, — произнесла его мать, складывая руки на груди. — Объясни жене, что нельзя из-за какой-то одежды так унижать членов семьи. Мы же не чужие.
Все смотрели на него. Лена — с обидой, Галина Петровна — с ожиданием, Денис — с немым одобрением. Я смотрела на мужа, держа в руках свою изуродованную память.
Он опустил глаза, потом вздохнул и сказал, обращаясь ко мне, но глядя куда-то в пол:
— Света… Ну оно же на самом деле не сильно испорчено. Можно зашить. Не стоит из-за этого…
Он не договорил. Ему не хватило духа произнести «скандалить».
В тот момент я всё поняла. Поняла, что он не встанет на мою сторону. Поняла, что для него «не раскачивать лодку» теперь важнее, чем моё чувство дома, моё достоинство, память о моей матери.
Я не сказала больше ни слова. Развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв дверь. Я села на край кровати, положила бесформенный комок бархата на колени и гладила его ладонью. А за тонкой дверью слышались приглушённые голоса, смешок Лены и басовитое ворчание Дениса.
Мой мир был не просто завоёван. Он был отдан. Без боя. И тишина, которая теперь окружала меня в этой комнате, была не тишиной покоя, а тишиной предательства.
Утро после ссоры из-за платья встретило нас ледяным молчанием. Я проснулась раньше всех и лежала, глядя в потолок, слушая храп Дениса из гостиной. Максим ворочался с боку на бок, делая вид, что ещё спит. Между нами лежала невидимая стена, и я понимала, что ни он, ни я не знаем, как её разрушить, не обрушив всё остальное.
На кухне я обнаружила, что моя последняя баночка дорогого итальянского кофе опустошена наполовину. Вместо него в турке на плите застыла густая, пережжённая масса, пахнущая горелым. Я молча выбросила это, вымыла турку и поставила чайник. Силы спорить не было.
За завтраком Галина Петровна вела себя особенно оживлённо, как режиссёр перед премьерой.
— Сегодня, дети мои, нам нужно обсудить одно важное дело, — объявила она, размазывая сливочное масло по куску белого хлеба. — После еды соберёмся в гостиной. Все.
Максим взглянул на меня с тревогой. Я сделала вид, что не заметила.
— Мама, может, позже? У меня с утра дела, — слабо попытался он возразить.
— Какие дела важнее семьи? — отрезала свекровь, и в её голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Дела подождут.
Час спустя мы сидели в гостиной, создавая видимость семейного круга. Я — на своём табурете у стола. Максим — на краю кресла. Галина Петровна восседала в центре дивана, как председатель собрания. Денис и Лена расположились по бокам от неё, образуя живые книжные подставки. Стёпа, как всегда, уткнулся в телефон, но наушников не надел.
Галина Петровна откашлялась, взяла паузу для значимости.
— Вот, собрались. Теперь по-человечески можно поговорить. Вы знаете, наше положение. Дом в Глуховке разваливается на глазах. Крыша течёт, окна гниют. Зимой там жить невозможно, печь чуть не развалилась. Денису с семьёй в его однушке тесно, Стёпа взрослый уже, Катюше расти негде.
Она говорила плавно, с расстановкой, словно зачитывала заранее подготовленную речь.
— Мы всё обдумали. Единственный разумный выход — продать старый дом. Земля там ничего сейчас стоит, участок большой. На эти деньги можно сделать первоначальный взнос за приличную двушку здесь, в городе. Для Дениса с семьёй.
Я почувствовала, как у меня похолодели кончики пальцев. Всё шло по намеченному ими плану.
— Это хорошее решение, — осторожно сказал Максим. — Рынок сейчас… я думаю, продать можно.
— Вот и я так думаю, сынок, — кивнула Галина Петровна, и её лицо осветила улыбка. — Но есть одна маленькая загвоздка.
Она сделала ещё одну паузу, драматически глядя на свои сложенные на коленях руки.
— Денег от продажи дома… не хватит. Даже на самый маленький первоначальный взнос. Цены на дома в той глуши сейчас смешные. А в городе квартиры — золотые.
В комнате повисло напряжённое молчание. Денис смотрел в пол, Лена гладила дочку по голове, не поднимая глаз.
— Что значит «не хватит»? — спросил Максим. — На сколько?
Галина Петровна вздохнула, но в её глазах не было ни беспокойства, ни сомнения. Была лишь холодная, расчётливая уверенность.
— Примерно на миллион. Миллион рублей не хватит. А может, и на полтора. Точнее после оценки скажут.
У меня перехватило дыхание. Максим побледнел.
— Полтора миллиона? Мама, ты где такие деньги думаешь взять? У нас таких…
— У тебя есть, — мягко, но неумолимо перебила его мать. — У вас с Светланой есть. Мы знаем. Вы же копили на машину новую, да и вообще… ты хорошую должность занимаешь. Зарабатываешь прилично. Для тебя это не такие уж большие деньги.
Она произнесла это с такой лёгкостью, будто речь шла о сотне рублей на такси.
Я не выдержала.
— Подождите, — мой голос прозвучал резко, нарушая тяжёлую атмосферу всеобщего сговора. — Вы предлагаете нам отдать вам… нет, даже не отдать, а просто подарить полтора миллиона рублей? Свои сбережения?
Галина Петровна повернула ко мне голову, её взгляд стал оценивающим и холодным.
— Светлана, не надо так драматизировать. Это не подарок. Это помощь семье. Вложение в будущее родного брата мужа. Разве это не важно?
— Важно, но… — я искала слова, глядя на Максима, умоляя его вмешаться, но он сидел, опустив голову, будто придавленный невидимой тяжестью. — Но у нас тоже есть планы. Своя жизнь. Эти деньги — это наша подушка безопасности, это будущий ремонт, это…
— Это мелочи по сравнению с тем, чтобы дать кров близким! — голос Галины Петровны зазвенел, в нём впервые прорвалось раздражение. — Вы живёте здесь, в большой квартире, у вас всё есть! А они ютятся! Разве у вас совести не хватит помочь? Максим, скажи ей!
Все взгляды устремились на моего мужа. Он был бледен как полотно. Он медленно поднял на меня глаза, и в них я увидела мучительную, паническую беспомощность.
— Свет… может, правда… мы как-нибудь… — он начал и тут же запнулся.
— «Как-нибудь» что, Максим? — тихо спросила я. — Отдадим все деньги? А если у нас что-то случится? Если я захочу в декрет? Если с работы тебя попросят? Мы что, к твоей маме потом пойдём с протянутой рукой?
— Ой, не сгущай краски! — фыркнула Лена, качая на руках дочку. — У Максима работа железная. А вы всё про «если да кабы». Семью надо поддерживать, а не только о себе думать.
— Именно что о семье и речь! — вспыхнула я. — Мы с Максим — это семья! А вы… вы приходите и ставите нас перед фактом! Вы даже не спросили, не обсудили! Вы просто заявляете, сколько мы вам должны!
— Должны! — Галина Петровна вскипела, её щёки покрылись красными пятнами. — Сыновний долг — это святое! Старший брат должен помогать младшему! Это азбучные истины! А ты… ты со стороны пришла и учишь нас, как семью жить устраивать!
Она перевела дух и обратилась к Максиму уже другим, раненным, материнским голосом.
— Сынок, я не думала, что ты так изменишься. Что чужая кровь окажется для тебя роднее своей. Мы растили тебя, в тебя вкладывались. А теперь, когда пришла пора помочь своей же кровиночке, ты колеблешься? Из-за жены?
Это было низко. Грязно и беспроигрышно. Я видела, как слова матери вонзаются в Максима как ножи. Он сжал кулаки, его челюсти напряглись.
— Мама, не надо так, — хрипло сказал он. — Света не чужая. Она моя жена.
— Но мы — твоя семья! — в голосе Галины Петровны задрожали слёзы, настоящие или наигранные, я уже не могла разобрать. — Твоя плоть и кровь! Мы в тебя верим! Ты же не дашь, чтобы твой родной брат с детьми по съёмным углам мыкался?
Денис наконец поднял голову. Он посмотрел на брата не с мольбой, а с каким-то странным, давящим ожиданием.
— Макс, ну что ты. Мы же не навсегда. Я потом, как встану на ноги, всё верну. Честное слово.
Его «честное слово» повисло в воздухе дешёвой бумажной купюрой. Никто, включая его самого, не верил в возможность возврата.
Максим закрыл глаза. Он был загнан в угол, и все в этой комнате знали это. Я знала это. И от этой knowledge сжималось сердце.
— Дайте… дайте мне подумать, — выдавил он наконец. — Это большие деньги. Нам со Светой нужно обсудить.
Это была не победа. Это была отсрочка приговора. Но Галина Петровна, видимо, счёла, что на сегодня достаточно. Она кивнула, изображая великодушие.
— Конечно, сынок. Обсуди. Мы понимаем. Только недолго, а то с продажей дома тянуть нельзя.
Совесть было окончено. Все стали расходиться. Лена с видом мученицы потащила детей мыть. Денис закурил на балконе, хотя мы с Максимом не курили никогда. Галина Петровна ушла на кухню громко греметь посудой, давая понять, что обижена.
Мы с Максимом остались вдвоём среди захламлённой, чужой гостиной. Он не смотрел на меня.
— Полтора миллиона, Максим, — прошептала я. — Это всё, что у нас есть. И ещё немного. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — пробормотал он в пол. — Но ты слышала их. Дому конец. Им действительно негде жить.
— Им негде жить — это их проблема, которую они создали себе сами! — голос мой сорвался на шёпот, чтобы не кричать. — Они не работают, они не копят, они просто ждут, пока ты их спасешь! А мы? Мы работали как проклятые все эти годы! Мы во всём себе отказывали, чтобы эти деньги накопить!
— Я знаю! — он резко поднял на меня глаза, и в них бушевала настоящая боль. — Я всё знаю! Но что я могу сделать? Это моя мать, Свет! Мой брат! Я не могу просто послать их к чёрту!
— А просить у них хотя бы элементарного уважения к нам, к нашему дому, к нашим вещам — ты можешь? — вырвалось у меня. — Или и на это у тебя «не могу»?
Он снова замолчал, отведя взгляд. Этот молчаливый уход был хуже любой ссоры. В нём была полная капитуляция.
Я встала и пошла в спальню. Заперла дверь. Прижалась лбом к прохладному дереву. Снаружи доносились звуки чужой, бурлящей жизни, которая пожирала мою.
Я думала о деньгах. О наших мечтах. О маленькой машине, на которой мы хотели объездить все окрестные озёра. О ремонте на кухне, который я так тщательно планировала. Всё это теперь должно было быть отдано, переведено в счёт какого-то абстрактного «сыновнего долга».
А потом я подумала о чём-то другом. О том, что сказала Галина Петровна. «Продать старый дом». Дом, который принадлежал их отцу. Который после его смерти…
Моё юридическое образование, до сих пор мирно дремавшее где-то на задворках сознания, вдруг подало тихий, но чёткий сигнал. Тревожный и важный.
Я оторвалась от двери, подошла к своему старому ноутбуку. Открыла браузер. Мои пальцы сами набрали в поиске знакомые, профессиональные термины. «Наследство. Вступление. Сроки. Неоформленное имущество».
На экране поплыли статьи, выдержки из законов. Я читала, и холодная, ясная мысль начала пробиваться сквозь тупую пелену обиды и бессилия.
Возможно, не всё ещё потеряно. Возможно, у этой истории есть и другая сторона. Сторона, о которой мои наглые гости даже не подозревали. И о которой, кажется, забыл и мой муж.
Но для этого мне нужны были доказательства. И тишина, чтобы всё обдумать. Ни того, ни другого в этом доме сейчас не было.
На следующее утро я проснулась с холодной, чёткой решимостью. Сумбурная ярость и ощущение беспомощности уступили место спокойной сосредоточенности. Я была юристом. И сейчас моей семье, вернее, тому, что от неё оставалось, требовалась именно юридическая помощь.
Максим встал мрачнее тучи. За завтраком он почти не разговаривал, отвечая матери односложно. Галина Петровна интерпретировала это как знак его тяжёлых раздумий в пользу семьи и сияла.
— Вижу, сынок, ты берёшь ситуацию в свои руки, — одобрительно сказала она, подливая ему компот. — Мужик в доме должен главным быть. А не жёночку слушать.
Я промолчала, уткнувшись в тарелку. Пусть думают, что я сломлена. Пусть считают, что я сдалась. Это было моим лучшим прикрытием.
Мне нужны были факты. И для этого требовался разговор без лишних ушей. После завтрака, пока Лена громко купала детей в нашей ванной, а Денис смотрел телевизор, я надела куртку.
— Я в магазин, — объявила я, стоя в прихожей. — Продукты заканчиваются.
— Деньги на кармане есть? — тут же спросила Галина Петровна из кухни.
— Есть, — сухо ответила я, даже не оборачиваясь.
На улице я сделала глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, но был чудесно чистым, без запаха чужих тел и жареного лука. Я дошла до маленького сквера в двух кварталах от дома, села на холодную лавочку, достала телефон и нашла в контактах номер.
Елена Станиславовна, моя бывшая преподавательница по гражданскому праву, а ныне — уважаемый нотариус. Мы иногда пересекались на профессиональных семинарах, и у нас остались тёплые, деловые отношения. Она ценила мой ум, я — её опыт и безупречную репутацию.
Трубка взялась быстро.
— Алло, Светлана? Неожиданно! Как дела?
— Здравствуйте, Елена Станиславовна. Дела… сложные. Мне очень нужен ваш совет. Можно отнять минут десять?
— Говори, дорогая. У меня как раз окно.
Я кратко, без эмоциональных подробностей, изложила ситуацию. Приезд родственников мужа, их планы продать деревенский дом, требование денег. И свой главный вопрос.
— Отец мужа, Пётр Семёнович, умер три года назад. Дом был оформлен на него. Я практически уверена, что наследство после него юридически не оформлялось. Ни матерью, ни сыновьями. Как это выглядит сейчас с точки зрения закона?
На том конце провода наступила задумчивая пауза.
— Если нотариально наследство действительно не принималось, и прошло уже более шести месяцев со дня смерти, то ситуация неоднозначная, но определённая. Фактически они там живут, что может расцениваться как фактическое принятие наследства. Но юридически прав собственности у них нет. Дом всё ещё числится за умершим. Чтобы продать его, им сначала нужно вступить в наследство через суд, так как срок пропущен.
Сердце застучало чаще.
— А кто имеет право подать такое заявление в суд?
— Любой из наследников первой очереди. То есть супруга и дети. В данном случае — ваша свекровь, ваш муж и его брат. Все они имеют равные права. Без согласия всех или решения суда о выделе долей продать дом целиком они не смогут. Даже если там живут.
В голове у меня всё встало на свои места. Чётко, ясно, как параграф из учебника.
— То есть, если мой муж не даст согласие на продажу или тоже заявит о своих правах на долю, они не смогут просто взять и продать дом?
— Совершенно верно. Они могут продать только свою идеальную долю, но найти покупателя на часть дома в деревне… это маловероятно. Обычно в таких случаях один наследник выкупает доли у других. Или они договариваются о продаже целиком с последующим разделом денег.
— Спасибо вам огромное, Елена Станиславовна. Вы мне очень помогли.
— Всегда рада, Светлана. И… держитесь. Семейные споры — самое тяжёлое.
Я положила телефон в карман. Руки немного дрожали, но уже не от отчаяния, а от адреналина. У меня появился козырь. Не железобетонный, но очень серьёзный.
В магазине я набрала продуктов механически, думая о другом. Как им сказать? И главное — когда? Сейчас они были уверены в своей победе. Мысль о том, что у них нет юридических прав распоряжаться домом как своей собственностью, даже не приходила им в голову. В их мире достаточно было «решить по-семейному».
Когда я вернулась, в квартире царил привычный уже хаос. Максима не было — он ушёл, сказав, что ему нужно в офис разобраться с делами. Я поняла, что он просто бежит. Бежит от разговора, от давления, от необходимости делать выбор.
Галина Петровна встретила меня на кухне.
— Наконец-то. А то готовить не из чего. Что купила?
Я начала выкладывать пакеты на стол, не глядя на неё.
— Всё, что смогла. Молоко, хлеб, крупы, курицу.
— Курицу опять? Можно было бы и вырезку взять. Мужчины мясо любят.
Я резко повернулась к ней.
— Галина Петровна. У нас с Максимом бюджет. Не безграничный. И тратить его на ежедневные вырезки для пятерых взрослых людей мы не можем. Вам это следует понять.
Она опешила на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— Ой, извините, что жить вам мешаем. Мы уж постараемся воздухом питаться.
Я не стала продолжать. Мне нужно было найти подтверждение своей догадке. И для этого требовался доступ к документам. Я знала, что Максим хранит все важные бумаги в нижнем ящике своего письменного стола в кабинете. Туда же, наверняка, он сложил и те немногие документы, что привезла с собой его мать.
Вечером, когда все собрались смотреть сериал, я сказала, что у меня болит голова, и ушла в спальню. Через несколько минут я тихо выскользнула оттуда и зашла в кабинет. Дверь закрыла, но не стала щёлкать замком.
Сердце бешено колотилось. Я включила настольную лампу, свет от которой не пробивался в щель под дверью, и опустилась перед ящиком. Он не был заперт.
Внутри царил порядок, наведённый моей рукой: папки с нашими документами, договора, страховки. И на самом верху — синяя картонная папка-скоросшиватель, которой здесь раньше не было. Я открыла её.
Свидетельство о смерти Петра Семёновича. Копия. Выдано три года назад. Потом — какие-то старые технические паспорта на дом. Документ о собственности… на имя Петра Семёновича. Нового, переоформленного после смерти, не было.
Я лихорадочно перебирала бумаги. Завещания нет. Документа о вступлении в наследство — нет. Свидетельства о собственности на имя Галины Петровны — нет.
Моя догадка подтверждалась. Они даже не оформили права на дом юридически. Они просто продолжали в нём жить, считая его своим по факту. А теперь собрались его продать, даже не подозревая, что не имеют на это законного права.
В папке лежала ещё одна бумага — предварительный договор купли-продажи, составленный от руки, без даты и подробностей. Продавец — Галина Петровна. Покупатель — какой-то знакомый из райцентра. Сумма — смехотворная, те самые «смешные деньги», о которых она говорила.
Я сфотографировала на телефон свидетельство о смерти и документ о собственности. Положила всё обратно, закрыла ящик. Выключила лампу и прислушалась. Из гостиной доносились звуки телевизора и смех.
Я вернулась в спальню и села на кровать. Теперь у меня была не просто теория. У меня были доказательства. Они ничего не оформили. Значит, мой муж имеет полное право на свою долю в этом доме. На четверть, а если считать наследственную массу вместе с вещами и землёй, то и на треть.
Дверь открылась, и вошёл Максим. Он выглядел уставшим до смерти.
— Как голова? — спросил он без особого интереса.
— Проходит. А у тебя как дела?
— Какой-то кошмар. Мама звонила, опять про деньги. Говорит, покупатель на дом уже есть, надо срочно решать.
Он сел на край кровати и опустил голову в ладони.
— Я не знаю, что делать, Свет. Не знаю.
Я смотрела на его согнутую спину. Мне хотелось обнять его и сказать, что всё будет хорошо, что я всё решила. Но я понимала, что мой план — это не просто решение. Это война. И объявить её нужно было завтра. Когда все соберутся снова.
— Максим, — сказала я тихо. — Завтра. Завтра мы всё и решим. Собери их всех утром. Скажи, что у нас есть ответ.
Он поднял на меня глаза, в них мелькнула слабая надежда.
— Ты… ты согласна?
— Я согласна на честный разговор, — уклончиво ответила я. — На котором будут озвучены все факты. Все. Договорись.
Он кивнул, приняв мои слова за капитуляцию. В его плечах даже появилась некоторая расслабленность. Ему казалось, что завтра он просто объявит семье, что мы даём денег, и кошмар закончится.
Он не знал, что завтрашний день станет для него и для всех них самым неприятным открытием в жизни. И что говорить буду не он, а я.
Я легла спать, повернувшись к нему спиной, и долго смотрела в темноту. Выстраивая в голове фразы. Предугадывая их реакции. Готовясь к бою, в котором, наконец, перестану быть безмолвной жертвой.
У меня было право. Законное, подкреплённое документами право. И завтра я собиралась им воспользоваться.
Утро пятого дня их вторжения началось как обычно: с грохота кастрюль, плача ребёнка и громких споров о том, какой канал включить по телевизору. Но в воздухе висело новое, незнакомое напряжение. Максим, следуя моей просьбе, объявил за завтраком, что после еды нужно собраться для важного разговора.
Галина Петровна обменялась с Денисом быстрым, одобрительным взглядом. Они были уверены, что сейчас получат согласие на деньги. Лена даже снисходительно улыбнулась мне, будто прощая за «вчерашние капризы».
Когда мы расселись в гостиной, я выбрала не свой привычный табурет, а кресло напротив дивана. Я сидела прямо, положив руки на колени, стараясь дышать ровно. Максим стоял у окна, спиной к свету, его лицо было в тени.
— Ну что, сынок, решил? — начала Галина Петровна, не скрывая нетерпения. — Говори, не томи.
Максим кашлянул.
— Да. Мы со Светой обсудили. У нас есть что сказать.
— Надеюсь, это будет разумное решение, — сказала свекровь, и в её голосе зазвучали менторские нотки. — Семья должна держаться вместе.
— Именно об этом и речь, — тихо, но чётко сказала я.
Все взгляды устремились ко мне. Денис хмуро нахмурился, Лена приподняла бровь. Галина Петровна откинулась на спинку дивана, принимая вызов.
— Я внимательно слушаю, Светлана.
— Вы хотите продать дом в Глуховке, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, без дрожи. — Чтобы помочь Денису с семьёй купить жильё здесь. И просите у нас недостающую сумму. Полтора миллиона рублей.
— Просим? — перебила Галина Петровна. — Семья не просит, семья рассчитывает на поддержку.
— Пусть будет «рассчитывает», — парировала я. — Но прежде чем говорить о деньгах, нужно разобраться с главным. С юридическим правом на сам дом. С тем, что вы собираетесь продавать.
В комнате наступила тишина.
— Что значит «разобраться»? — спросил Денис, и в его голосе впервые прозвучала настороженность. — Дом наш. Отцовский.
— Совершенно верно, — кивнула я. — Отцовский. Оформлен на Петра Семёновича. Который умер три года назад.
Я сделала паузу, давая словам достигнуть цели.
— Я просмотрела документы, которые вы привезли, Галина Петровна. Свидетельства о собственности на ваше имя там нет. Нотариального свидетельства о праве на наследство — тоже. Есть только старое свидетельство на имя вашего покойного мужа.
Лицо Галины Петровны стало непроницаемым, каменным.
— Мы не бюрократы какие-то. Мы живём в том доме. Он наш по праву. Мы и бумажки всякие потом оформим, когда продавать будем.
— Вот в этом-то и проблема, — сказала я, и теперь в моём голосе зазвенела твёрдость, которую я почерпнула из законов и параграфов. — Вы не можете его продать. Потому что юридически дом до сих пор принадлежит умершему. А вы — не собственники. Вы — наследники, не вступившие в права.
— Что за чушь ты несёшь? — вспылил Денис, вскакивая с дивана. — Мама там живёт! Я вырос в том доме!
— Фактически — да. Юридически — нет. Чтобы продать дом, вам сначала нужно через суд вступить в наследство, так как шестимесячный срок пропущен. А наследников первой очереди трое: вы, Галина Петровна, Денис и Максим.
Я посмотрела на мужа. Он стоял, не двигаясь, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Он, кажется, только сейчас начал понимать, куда я клоню.
— Это значит, — продолжила я, — что дом после оформления будет принадлежать вам троим в равных долях. И продать его можно только с согласия всех. Или продать только свои доли, но кто купит одну треть или половину дома в деревне?
Галина Петровна побледнела. Её уверенность дала трещину.
— Ты… ты что, угрожаешь нам? Своей же семье? Максим, ты слышишь, что твоя жена говорит?
Максим молчал.
— Я не угрожаю. Я сообщаю вам юридические факты, — холодно ответила я. — Которые вы проигнорировали. Вы планировали продать то, что вам не принадлежит, и потребовать у нас деньги на то, что по закону является также и нашей собственностью. Вернее, собственностью Максима.
— Нашей? — прошептала Лена, прижимая к себе дочку. — Что она имеет в виду?
— Она имеет в виду, — наконец заговорил Максим, и его голос был хриплым от напряжения, — что я имею право на треть того дома. И без моего согласия вы его не продадите.
В комнате взорвалось.
— Да как ты смеешь! — закричала Галина Петровна, вскакивая. Её лицо исказила ярость. — Это мой дом! Мой и твоего отца! Ты хочешь отобрать у матери последнее? У родного брата кров над головой?
— Я ничего не хочу отбирать! — крикнул в ответ Максим, и в его голосе прорвалась накопленная за дни боль. — Вы приехали сюда и отбираете у меня всё! Мой покой, мою жену, мои деньги! Вы вообще думаете о том, что я чувствую?
— Чувствуешь? — с ядовитой усмешкой произнёс Денис. — Ты в хрустальном дворце живёшь, а нам в развалюхе торчать! И ещё о чувствах завёл речь! Брат, да ты просто жадный стал. Жена мозги промыла.
— Не трогай Свету! — рявкнул Максим, делая шаг вперёд. — Она единственная, кто пытается найти хоть какой-то законный выход из этого кошмара, в который вы нас втянули!
— Законный выход? — завыла Галина Петровна, и по её щекам потекли настоящие слёзы бессильной злобы. — Это что, по-твоему, законно — воспользоваться смертью отца, чтобы урвать свой кусок? Чтобы оставить брата на улице? Ты не сын мне! Ты чужой, жадный человек!
Эти слова, кажется, ранили Максима больше всего. Он отшатнулся, будто от удара.
Я встала, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Никто никого на улице не оставляет, — сказала я громко, перекрывая их голоса. — Я предлагаю честный и единственно возможный вариант. Оформить наследство по закону. Выделить доли. А затем решать: либо вы, Галина Петровна и Денис, выкупаете долю Максима по рыночной стоимости, либо продаёте дом целиком и делите деньги на троих. Его треть — это его деньги. И он волен распорядиться ими как захочет. В том числе — и помочь брату, если сочтёт нужным. Но это будет его решение, а не ваше требование.
Моё предложение повисло в воздухе, холодное и неумолимое, как приговор.
Денис с ненавистью смотрел на меня.
— То есть ты предлагаешь, чтобы мы ещё и платили Максиму за его долю в нашем же родном доме? Или делились с ним деньгами от продажи? Да ты с ума сошла!
— Это не «ваш» дом, — устало сказал Максим. — Это дом нашего отца. И мне в нём тоже что-то принадлежит. Хоть стены, хоть воспоминания. Вы всё забрали себе, даже не спросив. Считали, что так и надо.
— Потому что так и надо! — всхлипывала Галина Петровна. — Старшему помогать младшему! Ты должен был отказаться от доли в пользу брата! Без разговоров! А ты… ты ещё и считаешь, что тебе что-то должны!
— Я считаю, что мы должны уважать друг друга! — взорвался Максим. — А вы не уважаете ни меня, ни мою жену, ни наш дом! Вы приехали и устроили здесь харчевню! Вы сожрали все наши запасы, изгадили квартиру, порвали Светино платье — память о её матери! И ещё требуете денег! С какой стати я должен вам что-то?
Этот выкрик, полный отчаяния и боли, на секунду всех ошеломил. Даже Галина Петровна замолчала, уставившись на сына.
Лена первая нашлась. Она встала, положила спящую дочку на диван и подошла ко мне вплотную. Её глаза блестели злым, животным блеском.
— Всё понятно. Всё понятно теперь. Ты пришла в нашу семью и расколола её. Натравила мужа на мать и брата. Чтобы всё забрать себе. Деньги, квартиру, всё. А мы тебе не нужны. Мы — грязь под ногами у такой важной юристки.
— Я не раскалывала то, что было целым, — тихо ответила я, не отступая. — Вы сами пришли сюда с пустыми руками, но с претензиями на всё, что у нас есть. И вам даже в голову не пришло, что у вас нет на это никакого права. Ни морального, ни юридического.
— Убирайся! — вдруг прошипела Галина Петровна, обращаясь уже не ко мне, а к Максиму. — Убирайся из моего дома! Из моей жизни! Я такого сына не рожала!
Максим вздрогнул. Он смотрел на мать, и в его глазах медленно угасала последняя надежда на понимание.
— Хорошо, — хрипло сказал он. — Если этот дом так важен для вас, что вы готовы вычеркнуть меня из семьи… Оформляйте наследство сами. Судитесь. Продавайте. Мою долю… я вам подарю. Бесплатно. Всё, что хотел услышать от вас — это просто «спасибо» за то, что мы вас приютили. И «извините» за беспорядок и хамство. Но вы не способны даже на это.
Он повернулся и вышел из комнаты. Через мгновение я услышала, как хлопнула дверь спальни.
Я осталась одна против трёх пар глаз, полных ненависти. Воздух был густым от невысказанных угроз.
— Вы довольны? — спросила Галина Петровна ледяным тоном. — Разрушили семью. Поздравляю.
— Семью разрушили не я, — ответила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от адреналина. — Семью разрушила ваша жадность и полное неуважение к границам других людей. Вы приехали не за помощью. Вы приехали с войной. И теперь вы её получили.
Я развернулась и пошла вслед за мужем. Мне нужно было быть с ним сейчас. Потому что в этой разбитой квартире, полной врагов, мы остались вдвоём. Один на один против всего его прошлого, которое оказалось таким уродливым и ненасытным.
И я понимала — это была только первая битва. Война только начиналась.
Тишина, наступившая после взрыва, была страшнее крика. Она висела в квартире тяжёлым, ядовитым туманом. Я закрыла за собой дверь спальни и прислонилась к ней спиной, слушая собственное бешеное сердцебиение.
Максим сидел на краю кровати, согнувшись, уткнувшись лицом в ладони. Его плечи слегка вздрагивали. Я подошла, села рядом и осторожно положила руку ему на спину. Он не отстранился.
— Прости, — прошептал он, его голос был глухим и разбитым. — Прости, что втянул тебя в это. Прости за все эти дни.
— Не за что прощать, — тихо ответила я. — Ты не виноват, что у них в голове такие идеи.
— Я виноват, что допустил это. Что не остановил в первый же день. — Он поднял на меня заплаканные, но сухие глаза. — Ты была права. Всё время была права. Они не приехали за помощью. Они приехали грабить. И моя мать… моя мать смотрела на это и поддакивала.
За дверью послышались сдержанные, но яростные голоса. Они что-то обсуждали. Шептались. Потом шаги разбежались по квартире. Началась какая-то новая, странная активность.
— Что они замышляют? — устало спросил Максим.
— Не знаю. Но ничего хорошего, — сказала я. — После такого разговора они либо уедут, либо… попытаются как-то отомстить. Закрепиться здесь.
Через полчаода в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Я взглянула на Максима. Он кивнул. Я открыла.
На пороге стоял Денис. Его лицо было искажено холодной, сосредоточенной злобой. Он уже не кричал. Он говорил тихо, отчеканивая каждое слово.
— Слушайте сюда. Раз вы решили быть по закону, мы так и сделаем. Вы выставили нас на улицу. Лишили нас возможности решить жилищный вопрос. У нас малолетний ребёнок. И несовершеннолетний сын.
— Мы никого не выставляли, — сказал Максим, подходя. — Вы можете оставаться, пока не оформите наследство и не решите свой вопрос. Но о деньгах речи больше нет.
— О, ещё как есть, — усмехнулся Денис. — Только теперь это будут не ваши условия, а наши. Мы отсюда не уедем. Пока суд не решит вопрос с наследством и не обяжет вас, как собственника бОльшей доли в этом доме, предоставить нам альтернативное жильё или денежную компенсацию. У нас есть право на проживание. Мы здесь прописались в своё время, помнишь? И теперь мы просто восстанавливаем свои права.
У меня похолодело внутри. Глухая, немудрёная, но опасная угроза.
— Вы не прописаны здесь, — попыталась возразить я. — И никогда не были.
— А вот и нет, — Денис скользнул взглядом по моему лицу, наслаждаясь эффектом. — Когда ты ещё в школе училась, мы с матерью на пару месяцев переезжали в город, пока наш дом после пожара чинили. Прописались тут, у отца. Выписки не было. Технически мы имеем право проживания по этому адресу. И мы им воспользуемся. Будем жить здесь. Столько, сколько понадобится. Пока вы нам не обеспечите нормальные условия. Или не отдадите те самые полтора миллиона. В качестве моральной компенсации.
Это был блеф. Или нет? В старых паспортах могла остаться эта запись. А с малолетним ребёнком и формальным правом на долю в спорном имуществе они действительно могли затянуть судебную тяжбу на месяцы, а то и годы, проживая здесь.
— Это шантаж, — спокойно сказал Максим. — Грубый и наглый.
— Это справедливость, — парировал Денис. — Ты мог помочь по-хорошему. Теперь будем по-плохому. Мама уже звонит знакомому юристу. Будем подавать иск о вселении и определении порядка пользования жилым помещением. А пока — извините, но мы расселяемся. Гостиная и кабинет — наши. Вы — в спальне. И готовьтесь к тому, что скоро здесь будут жить оценщики, судебные приставы и, возможно, даже полиция. Если, конечно, вы решите нас силой выгонять.
Он развернулся и ушёл. Через минуту мы услышали, как в гостиной передвигают мебель. Как Стёпа с матом тащит свой матрас в кабинет. Как Лена командующим тоном говорит, где поставить детскую кроватку.
Максим сел на кровать, словно у него подкосились ноги.
— Они… они хотят захватить квартиру? — он произнёс это с таким недоверием, будто речь шла о сюжете плохого сериала.
— Они хотят нас сломить, — сказала я, и голос мой на удивление был твёрдым. Внутри всё кричало и метало молнии, но разум работал чётко. — Они поняли, что наскоком не вышло. Теперь переходят к осаде. Хотят сделать нашу жизнь невыносимой, чтобы мы сдались и откупились.
— Но они же не могут просто так… это же наше!
— Они могут попытаться. И будут пытаться. Пока мы их не остановим. Окончательно.
Я подошла к окну, глядя на серый зимний двор. Мне нужен был план. Не просто защита, а контратака. Они развязали войну на уничтожение. Значит, и мы должны играть до конца.
— Максим, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты готов бороться за этот дом? За нашу жизнь? До самого конца, каким бы он ни был?
Позади меня наступила тишина. Потом я услышала, как он встаёт. Его шаги. Он подошёл и встал рядом, тоже глядя в окно.
— Я уже сделал выбор, Свет. Когда вышел из той комнаты. Я выбрал тебя. Выбрал нас. Значит, готов. Что делать?
Я повернулась к нему. В его глазах больше не было растерянности. Была решимость, выкованная в горниле сегодняшнего предательства.
— Во-первых, нам нужен свой юрист. Не ихний «знакомый», а хороший, жёсткий специалист по жилищным и наследственным спорам. У меня есть контакты. Во-вторых, нам нужно доказать, что их проживание здесь носит характер незаконного захвата, а не реализации права. Для этого нужно собрать доказательства: их угрозы, порча имущества, нарушения порядка.
— Как? Они же не станут говорить это при свидетелях.
— Есть диктофон в телефоне, — сказала я. — И есть соседи, которые наверняка слышали их крики сегодня. А в-третьих… — я сделала глубокий вдох. — Нам нужно быть готовыми к самому худшему. К тому, что они могут испортить квартиру. Украсть что-то. Устроить провокацию.
Лицо Максима стало жёстким.
— Тогда сегодня же я поменяю замки в спальне. И установлю маленькую камеру в прихожей. Скрытую. Для безопасности.
— Хорошо, — кивнула я. — А теперь я звонок юристу.
Я вышла на балкон, несмотря на холод. Мне нужна была абсолютная тишина. Нашла в телефоне номер Андрея Кирилловича, одного из лучших процессуалистов в городе, с которым мы пересекались на сложном деле год назад.
— Андрей Кириллович, добрый день. Вам удобно? Мне срочно требуется консультация, практически по всем фронтам: наследственное, жилищное и деликтное право.
— Светлана? Конечно, рассказывайте. Вы меня интригуете.
Я изложила ситуацию за пять минут: чётко, без лишних эмоций, как доклад на процессе. Незакрытое наследство, притязания родственников, их угроза захвата квартиры на основании старой прописки, шантаж.
Андрей Кириллович насвистывал на другом конце провода.
— Колоритные персонажи. Старая прописка в паспорте — это аргумент очень низкой пробы. Право пользования жильём утрачивается с момента фактического прекращения проживания. А они, я так понимаю, лет двадцать тут не жили. Суд это во внимание не примет. Особенно если вы предоставите доказательства их агрессивного и деструктивного поведения. А вот с малолетним ребёнком — да, это их козырь. Суд будет очень осторожен, чтобы не нарушить права ребёнка. Они могут затягивать процесс месяцами под этим предлогом.
— Что мы можем сделать?
— Начинать нужно с атаки, а не с обороны. Подавать исковое заявление не о выселении — это долго. А об определении порядка пользования жилым помещением. Фактически, закрепить за ними только часть квартиры — например, ту самую гостиную, и обязать их не нарушать ваш покой. Одновременно с этим подавать заявление в полицию по факту угроз и порчи имущества. И третье — вынести вопрос о наследстве на отдельное судебное заседание, где потребовать выделить долю вашего мужа в натуре или деньгами. Создать им три фронта. Они на бытовой конфликт рассчитывают, а получат полноценную юридическую войну. У них на это не хватит ни нервов, ни денег.
Его уверенность действовала лучше валерьянки.
— Вы сможете вести все эти процессы?
— С огромным удовольствием. Присылайте все документы, которые есть. И начинайте фиксировать всё. Каждую угрозу, каждую ссору. Заведите тетрадь, пишите даты и суть инцидентов. Это пригодится.
Я поблагодарила и вернулась в комнату. Максим уже вытащил из кладовки набор инструментов.
— Что сказал?
— Что у нас есть все шансы их выгнать. Но нужно действовать быстро и жёстко. Пока они не успели что-то натворить.
Мы выглянули в коридор. Гостиная уже превращалась в подобие лагеря: матрасы на полу, разбросанные вещи, на нашем журнальном столе стояли грязные чашки. Галина Петровна, увидев нас, демонстративно отвернулась. Денис с вызовом смотрел прямо в глаза Максиму.
В тот вечер мы почти не выходили из спальни. Максим поменял замок. Я установила на книжную полку в спальне, направленную в слепую зону прихожей, маленькую камеру, подаренную коллегой для охраны дачи. Мы собрали все важные документы и спрятали их в сейф. Ценности, украшения, ноутбуки — всё перенесли в спальню.
Наша крепость сократилась до одной комнаты. Но в этой комнате мы были вместе. И впервые за многие дни я почувствовала не разъедающую беспомощность, а холодную, собранную ярость.
Они думали, что захватят нашу жизнь. Они ошибались. Они лишь развязали нам руки. И завтра, с первыми документами для суда, мы начнём отвоёвывать своё пространство. Сантиметр за сантиметром.
На следующее утро квартира напоминала окопы двух враждующих армий. Линия фронта проходила по коридору. Наша спальня — единственная территория, которую мы удерживали. Остальное пространство было оккупировано и стремительно превращалось в трущобу: вещи валялись повсюду, в гостиной стоял тяжёлый запах немытого тела и детских испачканных пелёнок, кухонная раковина была завалена грязной посудой.
Мы с Максимом действовали молча и слаженно, как команда диверсантов. Пока захватчики ещё спали, он вышел и установил вторую, более качественную камеру с углом обзора на входную дверь и часть коридора. Я тем временем составляла подробную опись ценностей в квартире, фотографируя состояние мебели, техники и стен до того, как им придёт в голову что-то сломать.
Наши планы нарушил звонок в дверь. Ранним субботним утром. Я посмотрела в глазок и увидела незнакомого мужчину в дешёвом пиджаке, с потёртым портфелем.
— Кого черти принесли? — пробормотал Максим, стоявший за моей спиной.
Я открыла дверь, оставив цепочку.
— Вам чего?
— Здравствуйте. Меня зовут Артём Сергеевич, я представитель интересов гражданки Галиной Петровны и семьи Дениса, — он попытался сунуть в щель визитку, но я не взяла. — Мне необходимо осмотреть жилое помещение для составления акта о фактическом проживании и условиях. А также обсудить возможность досудебного урегулирования.
Их «знакомый юрист» оказался каким-то сомнительным правоведом из ближайшего МФЦ. Но даже это означало, что они не шутят. Они начали свой процесс.
— Осмотр жилья возможен только в присутствии собственников и по решению суда, — холодно сказала я. — Вы свою лицензию предъявите? И доверенность, заверенную нотариусом?
Мужчина замялся.
— Я действую по устной договорённости. Просто позвольте…
— Не позволю. До свидания.
Я закрыла дверь. Через глазок увидела, как он отошёл к лифту и начал что-то говорить в телефон, раздражённо жестикулируя.
— Они начали, — сказал Максим.
— И мы тоже, — ответила я. — Пора.
Мы позавтракали йогуртами прямо в спальне. В одиннадцать, когда семейство в полном составе собралось на кухне, мы вышли. Я была одета в строгий брючный костюм, который надевала на важные встречи. Максим — в простой, но чистой одежде. Мы выглядели как нормальные люди на фоне их лагерного вида.
— Собрались куда? — с вызовом спросила Галина Петровна, разливая чай.
— К нашему адвокату, — спокойно сказал я. — Подавать документы в суд. Иск об определении порядка пользования жилым помещением. И встречный иск о признании вас утратившими право пользования этой квартирой. А также заявление в полицию о порче имущества и угрозах.
Ложка, которую она держала, со звоном упала на стол.
— В полицию? Ты с ума сошла!
— Нет. Я в полном рассудке. Вы испортили моё платье стоимостью сорок пять тысяч рублей. Это ущерб. Вы угрожали нам незаконным вселением и шантажировали. Это угрозы. Всё зафиксировано, — я положила на стол диктофон из кармана и нажала кнопку воспроизведения.
Из динамика послышался голос Дениса, глуховатый, но вполне узнаваемый: «…Будем жить здесь. Столько, сколько понадобится. Пока вы нам не обеспечите нормальные условия. Или не отдадите те самые полтора миллиона…»
Я выключила запись. В кухне воцарилась гробовая тишина. Лицо Дениса побелело.
— Это… это подлог! — выдохнул он.
— Экспертиза установит подлинность. Как и камеры, которые зафиксировали ваши передвижения по квартире и порчу имущества, — я жестом указала на неприметный объектив в верхнем углу прихожей. — У вас есть два часа, чтобы собрать вещи и добровольно покинуть наше жилище. В противном случае мы подадим заявление. И тогда вас отсюда вывезут приставы. С составлением акта о правонарушении. Это будет уже не просто гражданский, а административный процесс. И ваши шансы когда-либо получить какую-либо компенсацию за деревенский дом станут равны нулю, потому что суд сочтет ваши действия злоупотреблением правом.
Я говорила медленно, чётко, глядя каждому в глаза по очереди. Голос не дрожал. Внутри была только холодная сталь.
— Ты не имеешь права! — закричала Лена, прижимая к себе испуганную Катюшу. — У нас ребёнок! Нас не имеют права выгнать на улицу с ребёнком!
— Имеют, — сухо ответил Максим. Его первое за сегодня слово прозвучало как удар молотка. — Если вы нарушаете права собственников и не имеете законных оснований для проживания. Вас определят в социальный приют или обязаны будут предоставить жильё власти вашего района, так как вы там прописаны. Но это уже не наши проблемы. Мы предлагали вам цивилизованный путь — оформить наследство и решить вопрос с домом. Вы выбрали шантаж и захват. Получите.
Галина Петровна, которая всё это время молчала, вдруг поднялась. Её лицо было страшным, искажённым ненавистью, но не к нам. К той непоправимой реальности, которая рушила все её планы.
— Вы… вы оба… вы чудовища, — прошипела она. — Выставляете на улицу родную мать, брата, детей… Вы бессердечные твари.
— Сердце у нас есть, Галина Петровна, — тихо сказал я. — Оно очень болит. От того, что вы заставили нас это делать. От того, что вы довели своего сына до состояния, когда он вынужден защищаться от собственной матери. Вы приехали с пустыми руками, но с полными карманами наглости. И теперь уезжайте с тем же.
Последняя фраза повисла в воздухе. Казалось, даже воздух застыл, ожидая, чья возьмёт.
Денис вдруг швырнул свою чашку об пол. Фарфор разлетелся с оглушительным треском.
— Пошла я на вашу квартиру! На ваши деньги! — заорал он, срываясь на визг. — Мы и сами справимся! Уедем! Только чтоб я вас больше никогда не видел, Максим! Никогда! Ты мне не брат!
Он затопал в гостиную, начал сгребать свои вещи в сумки, ломая и роняя всё на своём пути. Стёпа, испуганный, потянулся к отцу, но получил подзатыльник.
Лена, рыдая, бросилась собирать детские вещи. Галина Петровна стояла как истукан, глядя на Максима. В её глазах была пустота. Всё, что она строила — давление, чувство вины, семейные узы — рухнуло в одночасье, разбитое о каменную стену закона и нашего с Максимом единства.
— Ты счастлив? — наконец выдавила она.
— Нет, мама, — честно ответил Максим. Его голос дрогнул. — Я несчастен. Потому что моя мать предпочла деньги и дом — отношениям со мной. Потому что она решила, что я — её собственность, которой можно распоряжаться. Прощай.
Он развернулся и ушёл в спальню, хлопнув дверью. Он не мог больше этого выносить.
Я осталась наблюдать за их спешными сборами. Это было жалкое и гневное зрелище. Они ломали наши вещи, которые не могли унести, пихали в мешки наши продукты. Я не препятствовала. Главное было — чтобы они ушли.
Через час они стояли в прихожей. Три больших сумки, коляска, пакеты. Галина Петровна, не глядя на меня, протянула связку ключей.
— От нашей квартиры. Деревенской. Раз ты такая умная, сама разбирайся с этим наследством. Нам оно теперь не нужно.
Я взяла ключи. Холодный металл отпечатался в ладони.
— Наследство будет оформлено по закону. Доля Максима будет выделена. Если вы решите продать, мы не станем препятствовать, при условии справедливой оценки. Деньги можете забрать себе. Нам они не нужны. Нам нужна была лишь наша жизнь. Которую вы попытались украсть.
Она ничего не ответила. Последний раз окинула взглядом прихожую — свою несостоявшуюся добычу — и вышла за дверь. Денис и Лена, не прощаясь, потопали за ней. Дверь закрылась.
Я прислонилась к стене. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. В ней не было радости. Была пустота, звонкая и болезненная. И стойкий запах чужих людей, который теперь навсегда впитался в стены.
Я отодвинула дверь спальни. Максим сидел на кровати, глядя в одну точку. На его щеке блестела слеза, которую он даже не пытался стереть.
— Они уехали, — сказала я.
Он кивнул, не в силах вымолвить слово.
Я подошла, обняла его за плечи и прижалась головой к его виску. Мы сидели так долго, слушая эту новую, непривычную тишину. Битва была выиграна. Война — закончена. Но поле боя было усеяно осколками нашей прежней жизни, доверия и той простой семейной теплоты, которой, возможно, не было никогда. Теперь нам предстояло жить с этим.
Первые дни после их отъезда были странными и призрачными. Квартира, наконец вернувшаяся к нам, не чувствовалась домом. Она была похожа на поле боя после сражения: захламлённая, пропахшая чужим запахом, с пятнами на мебели и ощутимой пустотой в воздухе, которую не могла заполнить даже полная тишина.
Мы с Максимом почти не разговаривали первые сутки. Существовали параллельно, каждый переживая своё. Он — горькое осознание разрыва с матерью и братом. Я — смесь облегчения, опустошения и остаточной дрожи в коленях, которая накрывала каждый раз, когда я находила новую поломанную вещь или жирное пятно на обоях.
На второй день мы молча принялись за уборку. Вынесли три мешка мусора. Протёрли все поверхности с хлоркой, словно пытаясь стереть не только грязь, но и память об их присутствии. Открыли настежь все окна, и ледяной зимний воздух медленно выгонял запах чужаков.
Вечером мы сидели на диване в чистой, но всё ещё неуютной гостиной. Между нами лежала та самая связка ржавых ключей от деревенского дома.
— Что будем с этим делать? — тихо спросил Максим, глядя на ключи, будто на неразорвавшуюся гранату.
— Нужно ехать. Составить опись имущества. Оценить состояние дома. Без этого нельзя начинать разговор о наследстве, — ответила я. — Андрей Кириллович сказал, что можно инициировать судебное установление факта принятия наследства. Это займёт время, но это единственный путь.
— Я не хочу туда ехать, — честно признался он. — Не хочу видеть этот дом. Не хочу вспоминать.
— Поедем вместе, — сказала я, кладя руку на его. — На один день. Как на неприятную, но необходимую процедуру. Потом передадим всё адвокату. И пусть он ведёт это дело. Мы заплатим ему, а он уж разделит всё по закону. Им — две трети, тебе — треть. Справедливо.
— А деньги? — он посмотрел на меня. — Если дом продадут, и мне что-то перепадёт?
— Это будут твои деньги. Решай сам. Можешь перевести им. Можешь оставить. Можешь потратить на что-то для нас. Я не буду претендовать и не буду осуждать. Это твоё решение.
Он долго молчал, глядя в темнеющее за окном небо.
— Я оставлю их на отдельный счёт. На чёрный день. Для нас. А им… им я ничего не должен больше. Ни денег, ни чувств.
В его голосе звучала не злоба, а окончательная, бесповоротная усталость.
Через неделю мы поехали в Глуховку. Дорога была долгой и унылой. Дом, который я увидела, оказался не просто старым. Он был убитым. Просевшая крыша, выбитые стёкла, сквозь прогнившее крыльцо была видна земля. Внутри царил холод и запустение. Ничего ценного, кроме самого дома и земельного участка, там не было.
Максим постоял на пороге того, что когда-то было его детской, и вышел на улицу закурить. Он бросил курить пять лет назад. Я не стала его останавливать. Пока он курил, я сфотографировала всё для адвоката и оценщика. Никаких сентиментальных чувств этот дом у меня не вызвал. Только лёгкую жалость и понимание, почему они так отчаянно хотели сбежать отсюда.
По дороге назад мы заехали к местному нотариусу, у которого хранилось дело о наследстве Петра Семёновича. Как я и предполагала, дело было заведено, но никто из наследников в шестимесячный срок не обратился. Нотариус дал нам справку, которая стала первым документом для будущего суда.
Когда мы вернулись в город, уже стемнело. В нашей квартире пахло свежевымытым полом и нашим, привычным кофе. Запах дома.
Прошёл месяц.
Жизнь медленно возвращалась в свою колею. Мы починили то, что сломали. Отдали в химчистку диваны и ковры. Постепенно страх, что в дверь снова постучат, ушёл. Максим с головой ушёл в работу. Я вернулась к своим проектам. Мы даже съездили на выходные в загородный отель — просто молча гулять по лесу и дышать.
Однажды вечером, разбирая старые коробки на антресоли, я нашла то самое синее бархатное платье. Оно так и лежало свёрнутым в углу, с растянутыми боками и разошедшимся швом. Я принесла его в гостиную и села на диван с иголкой и ниткой в тон.
Максим, работавший за ноутбуком, поднял глаза.
— Ты что, его чинить будешь?
— Попробую, — сказала я. — Не отдам в ателье. Сама.
Я аккуратно, стежок за стежком, стала сшивать бархат. Работа была тонкой и кропотливой. Максим отложил ноутбук и смотрел, как я шью.
— Знаешь, о чём я думал в последние дни? — тихо произнёс он. — Я думал о том, что такое семья. Раньше мне казалось, что это просто кровь. Общая история. Теперь я понимаю, что семья — это тот, кто стоит с тобой спиной к спине, когда наступает шторм. Кто не предаёт. Кто уважает твои границы. Это выбор. А не долг.
Я откусила нитку и посмотрела на шов. Он был заметен, если приглядеться. Шрам. Но платье снова было целым.
— Да, — согласилась я. — Это выбор. И мы с тобой его сделали. Друг друга.
— Мне жаль, что всё так вышло, — сказал он, и в его глазах снова мелькнула боль, но уже не острая, а тупая, привычная. — Жаль, что моя мать… что она такая. Жаль, что брат… Но я не жалею о том, что мы сделали. Мы защищали наш дом. И друг друга.
— Я тоже не жалею, — ответила я, гладя ладонью бархат. — Но это не делает нас счастливыми, правда?
— Нет. Это делает нас другими. Более жёсткими. Может, более одинокими. Но зато честными. Друг с другом и с собой.
Он встал, подошёл ко мне, взял платье за ткань.
— Получилось?
— Получилось. Но шрам останется. Его не спрячешь.
— Это нормально, — сказал он. — Шрамы — это память. Напоминание о том, что мы выжили.
Через два месяца пришло письмо от адвоката. Суд признал факт принятия наследства Галиной Петровной, Денисом и Максимом. Дом был признан наследственной массой. По оценке, он стоил совсем мало, но земля под ним — немного больше. Андрей Кириллович предложил вариант: мы отказываемся от своей доли в доме в обмен на единовременную компенсацию от них, символическую, в размере стоимости наших хлопот. Или мы начинаем процесс выдела доли в натуре, что заморозит продажу на годы.
Максим, не раздумывая, выбрал первый вариант. Он сказал адвокату: «Пусть забирают всё. И пусть это будет концом».
Они согласились. Мы подписали бумаги. Больше мы ничего о них не слышали. Иногда Максим проверял старый номер матери — не заблокирован ли. Но никогда не звонил.
Наступила весна. В один из тёплых субботних дней мы снова сидели у окна с утренним кофе. Тишина была уже не звенящей, а умиротворяющей. Снаружи пели птицы.
— Знаешь, — сказал Максим, глядя на свой отражение в чашке. — Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и прислушиваюсь. Мне кажется, я слышу, как хлопает дверь подъезда. Как тогда, когда они уезжали.
Я протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Это пройдёт.
— Надеюсь.
Он помолчал.
— Мы выиграли эту войну, Свет. Но я до сих пор не понимаю — чего это нам стоило. Кроме денег.
— Это стоило нам иллюзий, — мягко сказала я. — Иллюзии о безусловной семейной любви. О долге. О том, что кровь важнее всего. Это дорогая цена. Но, возможно, необходимая. Чтобы вырасти. Чтобы понять, что наше счастье — в наших руках, а не в исполнении чьих-то ожиданий.
Он кивнул. Мы допили кофе. Потом он помыл чашки, а я пошла поливать цветы, которые наконец-то оправились после того, как их регулярно заливали водой «чтобы не засохли».
Жизнь продолжалась. Не такая, как раньше. Более тихая, более осознанная, с невидимыми шрамами, которые болели при смене погоды. Но это была наша жизнь. Выстраданная и отвоёванная.
И иногда, в самые тихие вечера, когда ветер стучал веткой в окно, мне тоже казалось, что я слышу тот самый звук. Хлопок дверцы подъезда. Окончательный. Прощальный. Он напоминал, что некоторые двери закрываются навсегда. И, возможно, это к лучшему. Потому что за нашей дверью оставались только мы двое. И этого, как выяснилось, было достаточно для того, чтобы начать всё сначала.