Часть 2
Вытащил его из машины, бросил на бетонную плиту.Связал руки пластиковыми стяжками, трофеем с прошлой работы автомеханика. Ноги смотал скотчем. Плеснул ему в лицо ледяной водой из канистры. Он захрипел, замотал головой. Открыл глаза. Сначала муть, потом страх. Он попытался дернуться, но стяжки врезались в запястья.
— Ты кто? — прохрипел он. — Ты знаешь, кого взял? Тебя Зубов на ремни порежет.
Я присел перед ним на корточки. В руке у меня был нож. Обычный армейский штык-нож, тусклый, зазубренный. Я начал чистить им ногти, спокойно, не глядя на пленника.
— Имя?
— Пошёл ты.
Я вогнал нож в подошву его ботинка. Между большим и указательным пальцем ноги. Лезвие прошло сквозь резину кроссовка, пробило стопу и с хрустом ушло в щель между бетонными плитами. Он заорал. Эхо метнулось по развалинам.
— Имя, — повторил я тем же тоном.
— Игнат! Игнат меня зовут! Сука, больно!
— Игнат. Хорошее имя. А теперь, Игнат, слушай внимательно. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Быстро, чётко, как на духу. Соврёшь — отрежу палец. Промолчишь — отрежу ухо. Понял?
Он закивал, часто-часто глотая слёзы и сопли. Хмель с него слетел мгновенно.
— Ты жил в квартире сорок два на улице Гагарина?
Он замер, всматривался в моё лицо. И тут я увидел узнавание. Глаза его расширились.
— Ты... ты же мёртвый. Нам сказали, ты в Чечне сдох.
— Воскрес! — усмехнулся я. Улыбка получилась страшной, я чувствовал, как кожа натягивается на скулах. — Кто бил мою жену, Игнат?
Он затрясся.
— Не я, это Зубов. Он сам, он любитель. Мы только держали, имущество описывали. Мужик, я клянусь, я её пальцем не тронул.
— Врёшь.
Я приставил нож к его мизинцу.
— Не я, заверещал он. Это Клим, Клим бил. И Зубов. Я только на шухере стоял.
Я смотрел на него и верил. Такие, как он, шестёрки, шакалы. Они смелые только стаей. Поодиночке они ссыт. Где документы на квартиру?
— У Вадима, у Зубова. В сейфе, в офисе.
— Где офис?
— При сауне, на втором этаже. Там кабинет у него. Сейф в стене, за картиной. Код я не знаю, клянусь.
— Сколько охраны ночью?
— Четверо. Трое внизу, один у кабинета.
— Оружие у всех?
— Помповики, ТТ, у Зубова «Беретта».
— Когда Зубов бывает один?
Игнат замялся, я надавил ножом.
— Никогда, он параноик, он даже в толчок с охраной ходит. Только... только к Ленке, к любовнице своей, ездит по четвергам, на проспект Мира. Там он охрану в машине оставляет, сам поднимается.
Четверг. Сегодня была среда, значит, завтра. Я получил всё, что хотел. Игнат рассказал всё. Адреса, клички, кто крышует. Рябов, естественно. И ещё кто-то из РУБОПа. Где хранят общак. Он пел, как соловей, надеясь, что эта песня спасёт ему жизнь.
Я встал, вытер нож о его штанину.
— Что ты со мной сделаешь? — спросил он, глядя на меня снизу вверх. — Отпустишь? Я исчезну, мужик. Слово пацана. Никто не узнает.
Я посмотрел на него, на его трясущиеся губы. Вспомнил Олю, её шрам. Вспомнил Настю на раскладушке. Я не мог его отпустить. Он побежит к Зубову через пять минут. Но я не мог его и убить, хладнокровно, связанного. Во мне ещё оставалось что-то от человека.
— Ты передашь привет, — сказал я.
Я достал из багажника кусок буксировочного троса. Привязал Игната к бетонному столбу. Крепко, на совесть. В рот сунул кляп из промасленной ветоши. Затем достал из кармана ту самую куклу с голубыми волосами, которую вёз дочери. Она немного помялась. Я поставил куклу прямо перед ним, на кирпич. В её пластиковых руках зажал гильзу от патрона двенадцатого калибра.
— Смотри на неё, Игнат, и молись. Если тебя найдут свои — повезло. Если замёрзнешь — значит, судьба.
Я наклонился к его уху.
— Передай Зубову: долг платежом красен. Я пришёл за процентами.
Я ушёл, оставив его выть в кляп. На улице было минус десять. До утра он не замёрзнет насмерть, но запомнит эту ночь навсегда. Если его найдут, Зубов поймёт: это не просто наезд конкурентов. Это личное. Страх — это оружие. И я только что снял его с предохранителя.
Следующей целью был лейтенант Рябов. Убивать мента, пусть даже продажного, — это подписывать себе смертный приговор. Вся система, какой бы гнилой она ни была, встанет на дыбы. Но мне нужно было его нейтрализовать, заставить замолчать, чтобы, когда начнётся жара, он смотрел в другую сторону. Я знал его адрес. Игнат сдал его с потрохами. Улица Строителей, дом пять. Четыре утра. Самое глухое время. Сон самый крепкий.
Я подъехал к его дому. Оставил машину в соседнем дворе. Подошёл к его подъезду. Домофона не было. Кодовый замок открылся от простого нажатия трёх кнопок одновременно. Кнопки были затёрты до блеска. Второй этаж. Дверь обита дерматином. Я не стал звонить. Я достал из рюкзака монтировку и лист бумаги. На листе я заранее ещё у Серёги наклеил буквы, вырезанные из газеты. Банально, как в дешёвом детективе, но это работает. Почерк не опознают. Текст был простым: «Операция „Чистые руки“. Мы знаем про Зубова. Твоя доля — пуля, если вмешаешься. Сиди тихо».
Я подсунул записку в щель двери, а затем сделал то, что должно было подействовать на его подсознание. Я вытащил из кармана горсть земли, обычной мёрзлой земли, которую набрал у подъезда, и высыпал её на коврик перед дверью. А в центр воткнул две гвоздики. Чётное число. Похоронный намёк. Поймёт любой. Когда он выйдет утром на службу и увидит это, его сердце пропустит удар. Он трус. Продажные всегда трусы. Он подумает, что это свои, или ФСБ, или конкуренты Зубова. Он начнёт метаться. А мечущийся враг делает ошибки.
Я вернулся к Серёге, когда город уже начал просыпаться. Небо серело, дворники шаркали лопатами. Серёга не спал, сидел на кухне, курил, перед ним стояла пепельница, полная окурков.
— Живой? — спросил он, не оборачиваясь.
— Живой.
— Игнат?
— Поёт песни ветру.
Серёга кивнул, налил мне чая.
— Крепкого, чёрного, как дёготь.
По телевизору в новостях передали: ночью перестрелка была в центре. Кого-то из солнцевских завалили. Город на взводе, Андрюха. Ты уверен, что хочешь лезть в это осиное гнездо? Зубов сейчас будет искать врагов везде.
— Мне это и нужно. Пусть дергается.
— Что дальше?
— Завтра четверг. Зубов едет к любовнице. Без охраны.
Серёга присвистнул.
— Ты хочешь брать его там? В жилом доме?
— Нет. Я хочу взять его по дороге. Мне нужна твоя помощь, брат. Нужна вторая машина.
Мы провели день в подготовке. Серёга достал старую рацию «Моторолу», настроенную на милицейскую волну. Мы слушали эфир. Пока тишина. Про Игната ещё не знали. Видимо, его ещё не нашли. К вечеру я почувствовал, как усталость наваливается бетонной плитой. Я не спал двое суток. Но спать было нельзя. Я закрыл глаза на пять минут и увидел Олю. Не ту со шрамом, а прежнюю. Она смеялась и протягивала мне яблоко. А потом яблоко превращалось в гранату, и её лицо разлеталось кровавыми брызгами. Я дернулся, проснулся. Сердце колотилось. Пора.
Четверг. Вечер. Проспект Мира. Мы с Серёгой заняли позицию в проходном дворе, откуда выезд вёл на основную магистраль. Зубов должен был проехать здесь. Игнат сказал, что он всегда срезает пробки этими дворами. План был прост и дерзок. Серёга на своей «копейке» должен был имитировать поломку, перегородив узкий проезд. Я буду ждать в тени.
В семь тридцать вечера рация ожила.
— Первый. Я — Сокол. Объект выдвинулся. Серебристый джип, номер шестьсот шестьдесят шесть. Идёт по графику.
Это был наш третий помощник. Пацан-сосед Серёги, которого мы попросили постоять у офиса «Афродиты» за ящик пива и пару пачек сигарет. Он не знал зачем, просто сообщил, когда машина выйдет.
— Едет, — сказал Серёга, вытирая потные руки о штаны. — Ну, с Богом.
Он выгнал машину поперёк дороги, открыл капот, включил аварийку. Я спрятался за мусорными баками, сжимая обрез. Патроны были в стволах, курки взведены. Свет фар разрезал темноту двора. Мощный галогеновый свет. Джип полз медленно, переваливаясь через ямы. Он остановился перед «копейкой». Водитель посигналил. Длинно, нагло.
Серёга развел руками, показывая жестами недоразумение. Мол, заглох, брат, не обессудь. Водитель джипа открыл дверь. Это был не Зубов. Водила. Огромный, бритый затылок.
— Ты чё, козёл, встал здесь? Убери своё ведро! — заорал он.
Зубов сидел сзади. Я видел его силуэт за тонированным стеклом. Водила пошёл к Серёге, на ходу доставая биту.
— Сейчас я тебе, урод, капот на башке завяжу!
Это был момент. Я вышел из тени, без крика, без предупреждения. Водила услышал шаги и начал оборачиваться. Я ударил его прикладом обреза в висок. Звук был глухой, влажный. Он упал без звука. В этот же момент Серёга выхватил из-под капота монтировку и кинулся к джипу, блокируя водительскую дверь. Я подбежал к задней двери. Рванул ручку. Заперто. Зубов внутри понял, что происходит. Я увидел, как он мечется, пытаясь достать пистолет. Я не стал ждать. Выстрел из обреза в упор разнёс боковое стекло в дребезги. Грохот в замкнутом пространстве двора был оглушительным. Осколки полетели в салон. Зубов закрылся рукой, выронил пистолет. Я просунул руку внутрь, открыл замок, распахнул дверь. И наставил стволы ему в лицо. Прямо в переносицу.
— Привет, Вадик, — сказал я. Голос был спокойным, даже будничным. — Выходи, приехали.
Он смотрел на меня, и в его глазах я видел то, что хотел увидеть. Не страх смерти, а непонимание. Он не понимал, кто я такой и почему он, хозяин жизни, сейчас смотрит в два чёрных зрачка смерти.
— Ты кто? — прошептал он.
— Тебе денег надо? Я дам, сколько хочешь.
— Мне не нужны твои деньги, Вадик. Мне нужна твоя душа, если она у тебя есть.
Я вытащил его из машины за шиворот, как нашкодившего кота, бросил на снег. Серёга уже вязал руки водилы.
— В багажник его! — скомандовал я. — В «копейку»! Джип бросаем здесь!
Мы работали быстро. Зубова с мешком на голове и связанными руками запихнули в багажник старых «Жигулей». Водилу оставили лежать у колеса джипа. Он очнётся, но будет поздно. Мы выехали со двора через минуту. Никто не видел, никто не слышал. В городе, где каждый день стреляют, один выстрел во дворе никого не удивит.
Мы привезли его в гараж, тот самый гараж тестя, где я нашёл обрез. Здесь пахло маслом, старыми шинами и холодом. Я усадил Зубова на стул, привязал скотчем. Сдёрнул мешок. Яркая лампочка под потолком качалась, отбрасывая прыгающие тени. Зубов щурился, моргал. На его щеке была царапина от осколка стекла, из неё сочилась кровь, капая на белый шарф.
— Ты труп, — сказал он. Голос дрожал, но он пытался держать фасон. — Ты знаешь, кто я? Тебя найдут и будут резать по кускам неделю. Всю твою семью вырежут.
Я ударил его. Тыльной стороной ладони, наотмашь. Голова его мотнулась.
— Заткнись. Про семью ты зря вспомнил.
Я пододвинул ящик, сел напротив него. Обрез положил на колени.
— Ты меня не узнаёшь, Вадим?
Он всматривался, щурился.
— Нет, я таких чертей не знаю.
— А фамилию Копцев ты знаешь? Андрей Копцев.
Его глаза дернулись. Он вспомнил, конечно, он вспомнил. Квартира на Гагарина, женщина с ребёнком. Долг, которого не было.
— Копцев, — он усмехнулся, нервно, истерично. — Тот солдатик, который сдох.
— Я же говорил Игнату: я воскрес.
Зубов побледнел. Теперь он понял всё. Он понял, что это не конкуренты, с которыми можно договориться. Это месть.
— Слушай, Андрей, ну бывает, ошибочка вышла. Пацаны перестарались, я не знал. Мы вернём, квартиру вернём, денег дадим сверху. Хочешь, «Мерседес» — забирай, только отпусти.
Я слушал его и удивлялся, как быстро слетает лоск. Пять минут назад он был королём, а теперь он торгуется, как базарная бабка.
— Квартиру ты вернёшь, — сказал я, — и деньги вернёшь. Но это потом. Сначала ты расскажешь мне кое-что другое.
Я достал из кармана фотографию, ту самую, которую Игнат описал. Ленка, любовница.
— Красивая девка, — сказал я, показывая ему фото. — Ждёт тебя сейчас, наверное. Стол накрыла.
Зубов дернулся.
— Не трогай её, она ни при чём.
— Моя жена тоже была ни при чём, Вадим. И моя дочь.
Я наклонился к нему.
— Ты любишь играть в игры? Давай сыграем. Игра называется «Правда или...». Я задаю вопрос. Если ты врёшь, я ломаю тебе палец. Если говоришь правду, палец остаётся целым. У тебя их десять на руках и десять на ногах. Двадцать попыток хватит?
Он молчал. Дышал тяжело, со свистом.
— Вопрос первый. Кто крышует твой бизнес в милиции, кроме Рябова? Имена, звания, суммы.
Зубов стиснул зубы.
— Пошёл ты.
Хруст пальца прозвучал, как выстрел в тишине гаража. Зубов заорал.
— Неправильный ответ, — сказал я спокойно. — У тебя осталось девятнадцать попыток.
Это была не садистская пытка. Это была работа. Грязная, тяжёлая работа, которую нужно было сделать, чтобы очистить мой дом от гнили. К утру я знал всё. Всю схему, весь расклад. Я знал, где лежат деньги, где лежат документы, кто и сколько берёт. Зубов сломался на третьем пальце. Он рассказал даже то, о чём я не спрашивал. Про наркотрафик через автосервисы. Про оружие, которое идёт из Чечни. Я записывал всё на старый кассетный диктофон. Когда он замолчал, обессиленный, с лицом серым от боли и страха, я выключил запись.
— Всё, — прошептал он. — Я всё сказал. Отпусти. Я уеду. Ты меня больше не увидишь.
Я посмотрел на него.
— Ты прав, Вадим, я тебя больше не увижу. Но ты никуда не уедешь.
Я встал. Серёга, который всё это время стоял у ворот с монтировкой, подошёл ближе.
— Что с ним делать? — спросил он тихо.
— Мы отвезём его обратно.
— Куда?
— К отделению милиции. Прямо на крыльцо. С бантиком. И с этой кассетой в кармане. И с признанием, написанным его собственной рукой.
Зубов выпучил глаза.
— Ты сдал меня ментам? Они же меня отмажут, Рябов...
— Рябов тебе не поможет, — сказал я. — Потому что копию кассеты я отправлю в ФСБ и на Петровку, тридцать восемь, в отдел собственной безопасности. Когда эта бомба рванёт, твои крышеватели первыми тебя и удавят, чтобы ты лишнего не болтал. Ты теперь для них отработанный материал, опасный свидетель. В тюрьме ты не проживёшь и недели, тебя уберут свои же.
Это было страшнее смерти. Я видел это в его глазах. Я оставлял его живым, но обрекал на жизнь в постоянном страхе, в ожидании заточки в бок. Это была настоящая расплата.
Мы сгрузили его у дверей РОВД в пять утра, связанного, избитого, с табличкой на шее «ограбил вдов и сирот». Кассету я сунул ему во внутренний карман, а копию действительно отправил почтой в Москву, как и обещал. Я смотрел из машины, как дежурный выбегает на крыльцо, как они суетятся вокруг своего благодетеля.
— Ну вот и всё, — сказал Серёга. — Голова змеи отрублена.
— Нет, — покачал я головой. — Голову мы прижали, но тело ещё будет дергаться. У Зубова осталась банда, и они захотят мстить.
Я вернулся в Покровку к вечеру следующего дня. Оля встретила меня на пороге. Она увидела, что я жив, и впервые за долгое время в её глазах появилась искра жизни.
— Ты сделал это? — спросила она.
— Почти.
Я положил на стол пачку денег, то, что было в карманах Зубова. Там было около пяти тысяч долларов. Огромная сумма. Это на первое время. Документы на квартиру нам вернут, я уверен. Но я не сказал ей главного. Что война не закончилась. Что сейчас начнётся самое страшное. Охота на нас. Потому что такие люди, как друзья Зубова, не прощают унижения. И я был готов.
Тишина обманчива. На войне тишина — это всегда прелюдия. Либо к артиллерийскому удару, либо к атаке диверсантов. В Покровке тишина казалась ватной, густой. Снег падал медленно, укрывая покосившиеся заборы и чёрные крыши домов. Дым из труб поднимался строго вверх, к морозу. Я провёл в доме тёщи два дня. Два дня я колол дрова, носил воду из колодца, чинил крыльцо. Делал вид, что я просто муж, вернувшийся из командировки, и отец, который наверстывает упущенное. Настя уже не шарахалась от меня, даже позволила расчесать кукле спутанные волосы. Оля молчала, но в её движениях стало меньше дерганности. Шрам на лице бледнел, превращаясь из кричащей раны в старую отметину. Но я не спал. Я сидел у окна по ночам, слушая лай собак на окраине посёлка. Моё оружие, обрез и нож, лежало под половицей в сенях. Я ждал. Я знал, что так просто это не закончится. У Зубова была банда, и они захотят мстить.
В пятницу утром сердце кольнуло. Глупое, суеверное чувство, но на войне оно спасало мне жизнь десятки раз. Я вспомнил Серёгу Кабана. Мы договаривались созвониться в среду вечером, если всё пройдёт гладко. Я звонил с почты, в доме телефона не было. Гудки шли длинные, пустые. Никто не брал трубку. В четверг я звонил снова. Опять тишина. Сегодня была пятница.
— Мне нужно в город, — сказал я Оле за завтраком.
Она выронила ложку. Звон удара о пол прозвучал, как выстрел.
— Зачем? Ты же сказал, что всё закончилось.
— Нужно проверить кое-что. Документы забрать. Я быстро, к вечеру вернусь.
Я не умел врать ей. Она видела меня насквозь.
— Ты едешь воевать, Андрей?
— Я еду убедиться, что войны больше не будет.
Я сел на утренний автобус. «Пазик» трясся по обледенелой трассе, в салоне пахло соляркой и перегаром. Я смотрел на белые поля за окном и молился. Я, человек, который забыл Бога ещё в девяносто четвёртом, молился, чтобы Серёга просто запил. Чтобы он просто нажрался на радостях, отключил телефон и спал беспробудным сном. Но когда я подошёл к его дому, молитвы застряли в горле. Окна его квартиры на первом этаже были тёмными. Но форточка была открыта настежь, несмотря на мороз. А во дворе прямо у подъезда стояла милицейская «канарейка», жёлто-синий «УАЗик». И старая «Волга» без номеров. У подъезда курили двое. Не менты. Кожаные куртки, короткие стрижки, быки. Они никого не боялись. Они стояли так, словно этот двор принадлежал им по праву рождения.
Я обошёл дом с тыла, там где был вход в подвал. Перемахнул через забор, пробрался к окнам Серёгиной кухни. Заглянул внутрь. Шторы были сорваны, стол опрокинут. На полу валялись осколки посуды. Я понял. Я опоздал. Я не мог войти через дверь, там охрана. Я выдавил стекло в окне спальни. Тихо, аккуратно, заклеив его скотчем, который всегда носил в рюкзаке, пролез внутрь. В квартире стоял запах, который ни с чем не спутаешь. Смесь железа, дерьма и страха. Запах смерти. Я нашёл Серёгу в зале. Его привязали к батарее. Тем самым буксировочным тросом, которым мы вязали Игната. Я не буду описывать то, что они с ним сделали. Скажу только одно. Они не просто убили его. Они вымещали на нём злобу за всё. За Зубова, за унижение, за свой страх. Они ломали его долго, но он молчал. Я знал это. Я видел его лицо, превращённое в кровавую маску, но спокойное. Глаза были открыты и смотрели в потолок. В них застыло последнее упрямство десантника.
— Прости, брат, — прошептал я. — Прости, что втянул.
Продолжение следует...