Жара стояла такая, что воздух над асфальтом дрожал, как желе. Три часа дня, суббота, трасса пустая. Я ехала медленно, километров семьдесят, не больше. Моя «Нива» — машина зверь, конечно, но кондиционера в ней отродясь не было, а открытые окна помогали слабо.
Мне пятьдесят восемь. Я устала. В багажнике — три ведра помидоров и мешок картошки, на заднем сиденье — рассада и старый плед в кошачьей шерсти. На мне — выцветшая панама, футболка с дачи, руки в земле (не отмываются эти грядки ничем!), а лицо красное от солнца. Обычная такая тетка, каких миллионы. Пенсионерка-дачница.
Экипаж ДПС я заметила издалека. Стояли хитро, за остановкой, в тени. Молодой инспектор выскочил на дорогу так резво, будто я летела под двести. Палочкой своей полосатой машет, к обочине прижимает.
— Ну, началось, — вздохнула я.
Остановилась. Заглушила мотор. Сижу, жду. А он не торопится. Идет вразвалочку, фуражка на затылке, руки в карманах. Совсем мальчишка, лет двадцать пять. Но взгляд уже такой... хозяйский. Оценивающий. Посмотрел на мою старую машину, на меня, скривился. Понятно: взять с такой нечего, но нервы потрепать можно, скуку разогнать.
— Документы, — бросил он в открытое окно, даже не поздоровавшись.
— Добрый день, инспектор, — я старалась говорить вежливо. — А вы представиться не хотите? Причину остановки назвать?
Он аж поперхнулся от наглости. Наклонился ниже, дыхнул на меня смесью дешевого табака и мятной жвачки.
— Ты, бабуля, телевизора пересмотрела? Представляться я буду перед начальством. А перед тобой я — власть. Права давай, и страховку, и техпаспорт. Живо.
Я молча достала из бардачка портмоне. Протянула ему водительское. Он взял, повертел в руках небрежно.
— Тамара Ильинична Ветрова... — прочитал по слогам. — 1968 года рождения. Чего трясешься, Тамара Ильинична? Выпивала на даче?
— Я не пью. У меня сердце.
— Все вы так говорите, — он усмехнулся. — А глаза красные. И руки дрожат. Точно, с похмелья едешь.
— У меня аллергия на амброзию, — спокойно ответила я. — И давление от жары.
— Расскажешь врачу, — он сунул мои права себе в нагрудный карман. — Выходи из машины. Оформлять будем. Пьяная езда, отказ от освидетельствования... Машину на штрафстоянку, тебя в суд. Готовь тысяч тридцать штрафа, и полтора года пешком походишь.
Я вышла. Ноги гудели.
— Я не отказываюсь от освидетельствования. Несите алкотестер.
— Сломался тестер! — рявкнул он. — В район ехать надо. А это три часа туда, три обратно. Я из-за тебя, старой, смену терять не буду. Так что пиши отказ, и разойдемся. Или... — он прищурился, — можем решить на месте. Есть у тебя наличка? Тысяч двадцать хотя бы? Для внуков сэкономишь.
Вот оно что. Двадцать тысяч. Для меня это не деньги, но для той женщины, которую он во мне видит — это пенсия.
— Взяток не даю, — отрезала я. — Везите на освидетельствование.
Лицо его налилось дурной кровью. Не ожидал. Думал, испугаюсь, заплачу.
— Ах, ты принципиальная? — прошипел он. — Ну смотри.
Он достал мои права из кармана.
— Знаешь, что бывает с документами, когда они "случайно" портятся?
Он демонстративно, глядя мне прямо в глаза, согнул пластиковую карточку. Она хрустнула. Я молчала. Он надавил сильнее, и пластик лопнул пополам.
— Ой, сломались! — он захохотал и швырнул обломки в придорожную пыль, прямо мне под ноги. — Теперь ты вообще без прав. Никуда ты не поедешь. И никому ничего не докажешь. Вали отсюда пешком, пока я тебя в «обезьянник» не посадил за сопротивление полиции!
Вокруг звенела тишина. Трасса была пуста. Свидетелей нет. Регистратора у меня нет. Он чувствовал себя царем горы.
Я медленно наклонилась и подняла обломки. Отряхнула их от пыли.
— Зря ты это сделал, сынок, — тихо сказала я.
— Чего?! Ты мне еще угрожать будешь, калоша старая?
Я подошла к машине. Открыла заднюю дверь, отодвинула ящик с рассадой. Там, под брезентовой курткой, лежал мой рабочий портфель. Кожаный, потертый, но надежный.
Я достала красное удостоверение.
Инспектор следил за мной с ленивой усмешкой.
— Чего ты там копаешься? Валидолом закидываешься?
Я развернулась и подошла к нему вплотную. Раскрыла книжечку перед его носом.
— Читать умеешь?
Он скосил глаза. Сначала лениво, потом... Я видела, как меняется его лицо. Как исчезает ухмылка, как расширяются зрачки, как рот приоткрывается в немом крике.
Там, золотом по красному, было написано:
«Генеральная прокуратура РФ. Государственный советник юстиции 2 класса Ветрова Тамара Ильинична. Начальник Главного управления по надзору за следствием».
Государственный советник 2 класса — это, чтобы ты понимал, мальчик, генерал-лейтенант.
— Тамара... Ильинична... — прошептал он. Ноги у него подкосились, он буквально осел на капот своей патрульной машины.
— Ты только что уничтожил документы спецсубъекта, — моим голосом можно было замораживать воду. — Ты вымогал взятку. Ты превысил полномочия. Ты оскорбил офицера при исполнении.
— Я не знал... Мамой клянусь, не знал! Я думал, вы просто... бабушка... — он лепетал, хватая ртом воздух. Пот катился по его лицу градом.
— А если просто бабушка, то можно? — я шагнула к нему. — Если бы я была учительницей или врачом на пенсии, ты бы меня растоптал? Ты бы забрал у меня последние деньги?
— Простите! Бес попутал! У меня ипотека, дети... Не губите!
— Дети, говоришь? — я достала телефон. — Вот чтобы твои дети не выросли такими же подонками, как ты, папа должен сесть.
Я набрала номер начальника УСБ области.
— Сергей Викторович? Привет, Ветрова беспокоит. Да, я у вас в регионе, на отдыхе. Была. Слушай, пришли наряд на 140-й километр. Твой сотрудник только что совершил уголовное преступление. Да. Жду.
Я убрала телефон. Инспектор сполз на землю, закрыл лицо руками. Из патрульной машины выглянул его напарник — бледный как мел. Он все видел, но побоялся выйти.
— И ты выходи, — скомандовала я. — Свидетелем пойдешь. Или соучастником, сам выбирай.
Опергруппа приехала через пятнадцать минут. Начальник ГАИ района примчался через двадцать, лично. Бежал ко мне, теряя фуражку, извинялся так, что мне стало противно.
— Уволим! По статье! Под суд пойдет! Тамара Ильинична, только не докладывайте в Москву, сами разберемся!
— Разберетесь, — кивнула я. — В суде разберетесь.
Парня этого, Максима, увезли в наручниках. Он плакал. Реально рыдал, размазывая сопли по лицу, кричал что-то про ошибку. А я смотрела на него и не чувствовала жалости.
Я думала о тех стариках, которых он останавливал до меня. О тех, у кого не было красной корочки. О тех, кто отдавал ему последние гроши, лишь бы уехать.
Мне выдали временные права. Начальник ГАИ предлагал сопровождение до дачи, но я отказалась.
Села в свою «Ниву». Руки все-таки тряслись. Не от страха, нет. От омерзения.
Я ехала домой и думала: как же страшно жить, когда справедливость зависит от цвета корочки в твоем кармане. Но сегодня хотя бы на одной трассе стало чище.
А права... Права новые сделают. Главное, совесть чистой осталась.
Как считаете, слишком жестко я с ним или так ему и надо? Пишите в комментариях!
